ВЛАДИМИР Солоухин золотое дно ОЧЕРКИ С о в е т с к ий писатель МО С К В А 1 9 5 6
РОЖДЕНИЕ ЗЕРНОГРАДА 3 имой, если смотреть с земли, степь боль- ^ше всего похожа на море. Словно циркулем обведена она правильной, четкой линией горизонта. И внутри этого очерченного пространства нет ни одной черной точки. От закатного солнца лежит на волнистой снежной белизне широкая красная дорога, как лежала бы она на водном просторе. С самолета открываются новые дали. Вдруг разглядишь внизу несколько черных квадратиков, положенных двумя рядами близко друг от друга. В другом месте увидишь, как по нетронутой степи гигант-чертежник провел тонкую черную линию. Очевидно, задуман сложный чертеж, где будет много пересекающихся линий и много других знаков. Они испещрят степь, образуя цельную разумную картину. Пока проведена одна, осевая линия чертежа — железная дорога. Такова степь с самолета. А воображение рисует третью картину. Белый запорошенный снегом кусок планеты еще не успела захлестнуть катящаяся с юга горячая волна весны. Но вот захлестнет она эту степь и смоет снега. А что под ними? До з
этой зимы каждый ответил бы: известно что — земля. Теперь это слово слишком общо, и не его услышишь в ответ. — Что под снегом? — спросил я у колхозника. Он не спеша повернул ко мне голову в лисьем малахае. — Целина. ЖИЗНЬ МЕНЯЕТ РИТМ Неторопливой, размеренной жизнью жили степные районы. Пассажиры в поездах все больше транзитные. Выйдет пассажир на перрон, прочитает название станции: Жаксы или Перекатная, купит у предприимчивой хозяйки пару крутых яиц, а потом в большом городе и не вспомнит про несколько полу- занесенных снегом домиков, а и вспомнит, не захочется туда пассажиру. В районных гостиницах — простор. Разве совещание какое в райкоме или сессия райсовета, ну, тогда оживает гостиница. А того, чтобы в городке Атбасаре появились вдруг гидрогеологи, почвоведы, инженеры-строители, кинорежиссеры, художники и люди десятков других профессий, не помнит того Атбасар за все сто двенадцать лет своего существования. И вдруг за каких-нибудь три дня изменился ритм жизни. Так бывает, если к тихому, глухому городку приближается линия фронта. Взять хоть бы межсовхозную экспедицию. Помещается она на самом краю города, и не каждый из атбасарцев знал о ее существо
вании. Начальник экспедиции Бапишев, невысокий плотный казах с бритым лицом, приходил в контору рано утром. Смотрел, как старик возчик растапливает печку, ждал, не позвонит ли кто по телефону. Хотелось чувствовать себя занятым человеком и чтобы люди видели, сколько работы у начальника межсовхозной экспедиции. А работы было мало: ну, запчасти придут, ну, две новые сеялки, ну, горючее. . . Девушка- телефонистка на просьбу соединить с экспедицией отвечала: «Номер скажите, я не обязана знать какую-то экспедицию». И вот наступил день, когда девушке пришлось ответить таким образом раз двадцать. Это надоело ей, и она стала соединять по первому слову. Беспрерывно звонил телефон в межсовхозной экспедиции. — Сам знаю, что нужно разгружать! — кричал Бапишев в трубку.-— Разгрузим! — Да ведь новые эшелоны идут. Так мы всю станцию забьем! Только что Бапишев клал трубку, чтобы ехать на станцию, как в контору с шумом входила новая группа людей. — Нас в совхоз «Киевский» направили! — Нас в «Изобильный»,— наперебой говорили они. Совсем молоденькая девушка, в легком, почти летнем пальто и суконных ботиках, старалась объяснить: — Его фамилия Селиванов. Коля Селиванов. Они выехали из Москвы шестнадцатого числа.
— Но куда он назначен, в какой совхоз? Или, может быть, он по линии МТС? Он писал вам? — Он мне не писал,— смущаясь, отвечает девушка.— Но на райком комсомола пришла телеграмма. Их эшелон прибыл в Атба- сар. А я хочу к ним. Люди смотрят на девушку добрыми глазами, дают ей деловые советы, где и как можно быстрее всего разыскать Колю Селиванова. В гостиницах больших и малых городоз Казахстана полным-полно приезжего народу. Возле дежурной толпятся люди с чемоданами, с рюкзаками. Они все еще надеются получить место, хотя им «официально» заявлено, что мест нет. Человек, попадающий в эти дни в Куета- най или Акмолинск, в Кокчетав или Павлодар, невольно начинает жить интересами «целины», если даже ехал он в гости к тетушке. В вагоне его соседями были добровольцы, едущие на целину; поезд перестоял в тупике, потому что пропускали эшелон с тракторами; на перроне был митинг, где говорилось о важности зерновой проблемы. Наконец человек в номере гостиницы. В три часа ночи его разбудил телефонный звонок. Кто-то из жильцов номера снял трубку. — Мне Бая, позовите к телефону Бая,— просит далекий голос.— Вы меня слышите? Позовите Б ая.. . — Какого вам бая? Всех баев прогнали еще в семнадцатом году. 6
— Бая? Кто спрашивает Бая? — другой сосед по номеру забирает трубку у незадачливого шутника. — Кто? Бапишев? Алло! Бапишев, говорит Бай. Ну, что там? Так. Сколько вагонов? Шестьдесят? Так. Ах, безобразники! Ну ладно, я скоро выезжаю к вам в Атбасар. Да, да! До свидания. Бай кладет трубку и, как бы извиняясь за этот ночной звонок, говорит: — В Атбасар для нас прибывают разборные домики. Так что вы думаете? Заводы шлют их так: приходит эшелон одних потолков, потом эшелон одних окон. А вот теперь пришло шестьдесят вагонов никому не известных чурочек. На площадке лежит материал на сотни домиков, и Никто не знает, можно ли собрать уже хотя бы один. А какой-нибудь прохвост берет две чурочки подмышки и несет их на растопку! Вы понимаете? Сосед улыбнулся. — А я как раз инженер-строитель с одного из проклинаемых вами заводов. Еду разбираться в домиках. Как-нибудь разберемся. — Тогда давайте знакомиться: директор треста совхозов Бай. Инженер и директор треста смотрят друг на друга и долго хохочут. Потом они снова засыпают, а по всем железным дорогам Казахстана, разрывая ночную, бескрайнюю, как степь, темень, тревожа ее отрывистыми криками, идут эшелоны. Они везут трактсь
ристов, прицепщиков, гидрологов, слесарей, они везут тракторы и плуги, сеялки и комбайны, разборные домики и бензин, консервы и сахар, пшено и сало. Все двинулось с мест, как перед великим наступлением. „ЦЕЛИНЫЙ" ДИРЕКТОР Николай Максимович Мамонтов, директор животноводческого совхоза «Расховец», что в ста километрах от Курска, подал заявление в министерство. В этом заявлении он просил направить его на освоение целинных земель в Казахстан. На рассвете поезд пришел в Акмолинск, а в десять часов утра Николая Максимовича Мамонтова вызвали в обком партии. Секретарь Акмолинского обкома товарищ Журин подвел Николая Максимовича к карте области. — Вот Атбасарский район, а вот и станция Перекатная. На север от нее, как вы видите, огромное белое пятно. Это,— Журин показал на голубую прожилку,— Жаман- Кайракты, что значит плохая река. Земли в массиве почти пятьдесят тысяч гектаров. Поделите ее с соседом, совхозом «Киевским». Пристально вглядывался Николай Максимович в белый кусок карты, стараясь найти хоть один кружочек, обозначающий поселенье. — Километрах в двадцати пяти от будущей центральной усадьбы вашего совхоза,— продолжал товарищ Журин,— три населен-
ных пункта: Беловодское, Перекатная и Акимовка. Приедут люди — разместите их там, придет техника — тоже. Секретарь замолчал и пристально посмотрел на Мамонтова. Мамонтов не отвел, не опустил глаз, и в эти безмолвные мгновения было сказано много. «Мы с вами коммунисты,— как бы услышал Мамонтов.— Вы понимаете, что значит принять под начало сотни людей, не имея в распоряжении ни одного дома, ни одного килограмма провианта? Кроме того, городские люди приедут в туфельках, модных шапочках, в легких пальто, а здесь вон Двадцать градусов ниже нуля, да еще и бураны возможны. Разместите вы людей в трех деревнях. Хорошо. Но ведь у колхозников кроватей для них не найдется: запасных не держат. Вдруг да не захотят горожане спать на соломенной постели на земляном полу, вдруг да придут они и скажут: «Не хотим, дайте нам матрацы и шерстяные одеяла. Дайте нам обед из трех блюд. Дайте нам еженедельную баню». И побегут от вас люди обратно, и не будет у вас, у директора, силы остановить их. И пропадет все дело. А?» Но Мамонтов не отвел, не опустил глаз, значит понял и принял на себя весь груз того, что было в безмолвном взгляде секретаря обкома. Однако ничего не ответил, а заговорил о другом: — Что вы можете сказать о массиве? — Точного ничего. Вскоре экспедиции подъедут, гидрологи, почвоведы, вот с них
мы и спросим. Вам все же труднее придется: я говорю о совхозах. При действующей МТС не так уж трудно создать лишнюю бригаду. Если колхоз обрабатывает десять тысяч га, он обработает и четырнадцать. Вам начинать все сначала. Как говорят, ни кола, ни двора, один приказ министерства. Но зато раздолье — создавай, твори по своему образу и подобию... У вас совхоз-то крепкий был? — Совхоз был ничего. Тысяч семь свиней, земли, правда, мало. — Вот то-то мало. Я слышал от умных людей, что в Белоруссии, например, один человек может троих накормить. А здесь — тысячу. Такова статистика. Ведь в колхозах только обрабатываемой земли почти по тридцать гектаров на человека. — Безводье здесь, вот беда. — Ничего. Кое-где колодцы есть, значит докопаться можно. Кроме того, у вас же речка через весь массив течет! — Но ведь она Жаман-Кайракты. . . — Ничего, может не так уж и жаман... Николаю Максимовичу вручили приказ о назначении его директором совхоза «Кай- ракты», а также доверенность. В доверенности говорилось, что товарищ Мамонтов уполномочен от имени совхоза совершать такие- то и такие-то операции, получать и арендовать то-то и то-то, нанимать и увольнять того-то, представительствовать там-то. Государственный банк открыл товарищу Мамонтову счет, появились у него печать и штамп,
Дело оставалось за небольшим — за самим совхозом, который существовал пока только на бумаге. А жил директор совхоза в атба- сарской гостинице. МАМОНТОВ ЕДЕТ В СТЕПЬ Поезд выбился из графика, и его держали на каждом разъезде. Вместо девяти часов вечера он подошел к станции Перекатная во втором часу ночи. Николай Максимович ступил на землю и, когда простучал в темноте последний ваг-он, осмотрелся. Впрочем, он ничего не увидел, кроме двух-трех огоньков в стороне от линии. Когда глаза привыкли к темноте, проступили смутные очертания водонапорной башни. По лужам, подернутым свежим ледком, Мамонтов пошел к станционному домику. «До Беловод- ского ночью не добраться, да и какой смысл?» После тревожной, неосвежающей дремоты в поезде Мамонтову хотелось хорошо и удобно выспаться. Но как раз на это и нельзя было рассчитывать, придется коротать ночь на жестком станционном диване. Однако начальник станции Иван Григорьевич Клименко, худощавый, лет тридцати человек, пригласил Мамонтова к себе. Молодая жена Клименко поставила на стол тонко нарезанное сало, литровую банку молока, хлеб, постелила постель. «Свет не без добрых людей»,— подумал Николай Максимович, укрываясь ватным одеялом и no11
гружаясь в темную, глубокую теплоту сна. Утром Мамонтова рузбудила ребячья беготня. Трое мальчиков, мал мала меньше, играли в комнате. Младший, в одном валенке и без штанишек, с любопытством рассматривал чужого дядю, что, впрочем, не мешало ему сосать палец. Николай Максимович спросонья не сразу вспомнил, где находится, но тут в комнату вошел Клименко. — А я уже и в Беловодское позвонил,— сказал он Мамонтову,— сейчас подвода придет. Там что же у вас, вроде временного штаба будет? — Штаб не штаб, а людей размещать где- то надо. Буду с колхозниками договариваться. — Договоритесь; народ здесь хороший. Вон и лошадь пришла. Да вы хоть бы чаю попили на дорогу-то. .. .Директор базы «Заготскот» Яков Алексеевич Рожко только что собрался отобедать, как под окнами залаяли собаки, потом скрипнула калитка и в хату вошел человек. На нем — коричневое драповое пальто с цы- гейковым воротником, каракулевая шапка, кирзовые сапоги. Человек этот был Николай Максимович Мамонтов. — Тату,— обратился директор базы к своему отцу, старику лет семидесяти пяти,— достаньте нам капустки кисленькой. Хозяйка-то у меня в город уехала,— пояснил он Мамонтову.— Раздевайтесь, обедать будем. Рыбки жареной, молочка. .. От стакана водки Мамонтову стало тепло.
У хозяина хаты Якова Алексеевича по той же причине совсем потемнело загорелое, обветренное лицо. — Я ваш участок очень даже хорошо знаю,— говорил он, поддевая вилкой капусту.— Река воду держит семьдесят дней. Потом пересыхает. Остаются одни плесы. Вода в этих плесах горько-соленая. Но кое-где пригодна для питья. На левом берегу реки километра на четыре в степь камень наружу вылезает. А самая хорошая земля за сопкой Кос-Карган. Там, кроме ковыля, трава мор ковник растет. Значит, земля жирнее. Вот сейчас мы пообедаем да запряжем лошадку. Весь участок за два дня изучим. Мамонтов возразил: — Сначала с колхозниками нужно договориться. Со дня на день люди начнут прибывать. Им жилье потребуется, питание. — Приедут — разместим,— махнул рукой Яков Алексеевич. — А если не разместим? Тогда что? Нет, я хочу сам к каждому колхознику зайти, узнать, сколько человек он принять сможет. Да твердо-натвердо договориться. На душе спокойней будет. Тогда можно и на участок. — Ну что ж, это по-хозяйски. В середине дня Мамонтов встретился с председателем колхоза Филимоном Григорьевичем Бухтиным и секретарем партийной организации Николаем Балабановым. Втроем шли они по селу. За зиму намело сугробов вровень с крышами. Вокруг каждого дома прокопаны узкие траншеи, чтобы можно 13
было пройти. Между окнами и снежной стеной не больше метра. В хатах поэтому зеленоватый полумрак, особенно если войдешь с яркого весеннего солнца. В каждой хате здоровались, не спеша рассаживались, заводили разговор, что вот-де весна задерживается, что пора бы уж таять снегу, а то оттягивается пахота. И тут удобно было Николаю Максимовичу вставить, что приедут скоро новые пахари, а жить им негде, так нельзя ли договориться, хотя бы человечка три пустить на постой. Но колхозники давно знали о приезде новых людей и от председателя и от парторга, а главным образом из газет, так что Мамонтов напрасно начинал разговор издалека, колхозники соглашались сразу. — Пустить пустим, отчего не пустить. Только понравится ли москвичам да киевлянам в наших беловодских хатах. Пол-то ведь земляной, еда — картошка, сало да молоко. Хлеба, конечно, вдоволь, а разносолов разных не будет. А оплата — семь рублей в сутки и за ночлег и за еду. — Хорошо, хорошо,— радовался Мамонтов.— Значит, сколько к вам записать? Троих? — Давайте троих. Не замерзать же им, сердешным, среди степи. Когда обошли все хаты, оказалось, что люди будут размещены полностью. Теперь можно и на участок, посмотреть, что там, как там. .. .Неутомимо бежит невзрачная лошаден- 14
ка. Шерсть на ней местами потемнела, взмокла. А Яков Алексеевич подергивает да подергивает вожжи: — Но-о, милая! — Пусть шажком пойдет,— говорит Мамонтов.— Устала. — А она не пойдет шажком,— отвечает Яков Алексеевич и бросает вожжи. Лошадь продолжает трусить. У Мамонтова начинают болеть глаза: очень уж много солнца вокруг. Вся степь словно сплошной солнечный диск — так ярко сверкает снег. — Вон там плотина раньше была,— показывает Яков Алексеевич черенком кнута.— Заедем? Действительно, видны остатки размытой плотины. Николай Максимович лазает по ней, прикидывает, можно ли досыпать, чтобы держала воду, сколько людей для этого потребуется. Потом заехали в Тарасовку. Тарасовкой называется пустое место. Стоит там только один домик, в который колхозники по дороге из города заезжают на перепутье. Вблизи домика Мамонтов нашел колодец. Он зачерпнул воды, попробовал. Вода ничего. Грубовата, но пить можно. «Где- то здесь и придется ставить центральную усадьбу»,— подумал директор совхоза. Потом заезжали на Сергиевскую заимку, там тоже нашли родничок, которого, по словам Якова Алексеевича, хватит человек на тридцать, на сорок. И снова трусит лошадка, снова снега и снега вокруг. А Мамонтову так не терпелось
увидеть хотя бы клочок земли, той земли, в которую никогда не вгрызалось железо, той земли, в которую никогда не кидали тяжелых пшеничных зерен. Теперь скоро. ЗЕМЛЯКИ ВСТРЕТИЛИСЬ Сорок шесть лет назад восемь воловьих упряжек выехали из Чаплинки, что близ Екатеринослава, нынешнего Днепропетровска. По широкому пыльному шляху, мимо серебристых пирамидальных тополей, мимо голенастых аистов, стоящих на крышах, мимо глубоких криниц с ледяной прозрачной водой, мимо плетней, усаженных горшками да крынками, медленно пропылили упряжки. Восемь семей покидало родное село, милую сердцу Украину. Не хватало хлеборобам земли, а тут прошел слух, что далекодалеко, за Доном-рекой, за Волгой-рекой, за Уралом-рекой, лежат немереные, непаханые земли. Сколько распашешь — все твое. И вот в тысячах верст от Екатеринослава, в безлюдной атбасарской степи, бли? речки Кайракты, появилось восемь землянок. Вокруг лежала ковыльная степь. Она серебрилась на солнце, как серебрится паутиной бабье лето. На следующий год землянок прибавилось. Приехали новые люди. Тоже украинцы. Появились мазанки. Переселенцы были из трех губерний: Екатерииославской, Таврической и Харьковской. Екатеринославцы, по праву первенства, хотели назвать новое поселение
Чаплинкой, тавричане настаивали на Горно- стаевке. — Что такое Чаплинка? — шумели они.— Может, и названия лучше нет, чем ваша Чаплинка? И что_за птица такая чапля? Нет уж если называть село, так нужно назвать его Горностаевкой. Харьковчане слушали-слушали, да и сказали: — Видно, вам не переспорить друг друга. Нас меньше, так пусть будет по-нашему, Есть у нас хорошее село Беловодское. Теперь в Беловодском колхоз имени Чкалова. Колхоз крепкий, зажиточный. Одного зерна по шесть килограммов на трудодень получили колхозники в прошлом году. На краю деревни стоит хата Сергея Филимоновича Терещенко. Ему семьдесят пять лет. Он приехал сюда некогда в той, первой восьмерке. Копал здесь первую землянку. — Я да еще бабка одна, только двое нас и осталось из первой-то партии,— рассказывает он.— Ну, еще Баранник, Алексей Федорович. Только тот хлопчиком приехал. Давно это было. Каждую весну, как только начинает подтаивать снег, Сергей Филимонович берет лопату и начинает копать сток для воды от хаты до дороги. А так как снегу обычно наносит метра полтора-два, то получается не то щель, не то траншея. Копая, Сергей Филимонович вспоминает далекую Чаплинку, где снегу и за семь зим не выпадает столько, сколько здесь за одну зиму. 2 В. Солоухин 17
Вот и сегодня дед вышел спозаранку с лопатой, принялся за привычную работу. Снег еще не оттаял, не поддавался. Лопата стучала об него. Вдруг на улице села стало шумно. Тут и там зазвучала бойкая украинская речь, перемешанная с русской. Сергей Филимонович уперся на лопату и смотрел вдоль деревни. А когда мимо него проходила шумная ватага ребят, он не выдержал и спросил у них: — Откуда вы приехали, сынки? — С Днепропетровщины, дедушка. — С Днепропетровщины? Да вы никак мои земляки. Ну, заходите, заходите в хату, расскажите, как там у нас на Украине, какие дела и что нового. А не знаете ли вы деревни Чаплинки? Так встретились два далеких, несхожей судьбы поколения. Сергей Филимонович привез с собой соху да горсть семян. Для этих молодых новоселов крупнейшие заводы страны день и ночь куют технику. Ведь семьдесят три тысячи одних тракторов будет брошено на целинные земли! Б А Н Я Ермоленко шел вдоль деревни. Подходя то к одной, то к другой хате, он стучал в окно и кричал: — Новоселы, на улицу выходи, дело есть! Новоселы выходили на улицу, и постепенно образовалась толпа. Тогда Ермоленко произнес речь, она была короткая и деловая:
— После дороги полагается баня. Полагается или нет? — Полагается,— нерешительно ответил кто-то из толпы. — Я предлагаю идти к директору и требовать баню. — Она что же, баня-то, у директора в кармане хранится? — Правильно! Где директор возьмет баню, если ее здесь нет? — Да и директор-то сам в Атбасар уехал, не то тракторы, не то домики получать. — А нам какое дело, где возьмет! —кричали другие.— Что же, нам немытым ходить? — Баня есть,— проговорил вдруг спокойный голос. Все обернулись и увидели человека в нагольном полушубке и в меховой лисьей шапке. Коричневое, обветренное лицо человека покрыто рябинками, небольшие голубые глаза смотрят добродушно и весело. Это был Яков Алексеевич Рожко. — Баня есть,— повторил он,— но любишь кататься—люби и саночки возить Чтобы истопить баню, придется поработать. — Мы работы не боимся!—закричали ребята.— Показывайте, где ваша баня. Айда! Как и все дома, баня была занесена снегом до крыши, с той разницей, что к домам проделаны в снегу ходы, а вокруг бани сверкала под мартовским солнцем девственная снежная равнина. Вооружившись лопатами,
новоселы кинулись на штурм сугробов. Через какие-нибудь полчаса многие поскиды- вали пальто и работали в одних пиджаках, а круглолицый русый паренек Сережа Бутузов сбросил и пиджак, оставшись в яркоклетчатой ковбойке с молнией. Не обошлось и без того, чтобы ловко брошенная глыба снега не угодила соседу на голову и чтобы тот, в свою очередь, не отплатил обидчику тем же. Наконец докопались до двери. Тогда, потрясая поднятыми вверх лопатами, прокричали «ура», но оказалось, что кричать рано: за дверью самой бани тоже был снег до потолка, и его нужно было выкидывать. Когда баня была очищена от снега, в нее вкатили три большие железные бочки и затопили печь. Помещение стало оттаивать, и появился пар. Он был такой густой, что в двух шагах не увидишь человека, но было в бане все еще холодно, и не верилось, что когда-нибудь будет тепло. Снегом набивали котел, снег таял, и его подкладывали снова. В общем, славная получилась баня. Приятно и легко было выйти из жаркого помещения в сумеречную степную зиму, под морозные зеленые звезды. В самые трудные часы, когда откидывали снег и выбрасывали его из бани, Ермоленко — организатор этого дела — действовал так: пошумит, увлечет за собой ребят и незаметно отойдет в сторонку, как бы пот со лба вытирать, да так и стоит, смотрит на
дружную работу. Однако никто этого не заметил. Тем болёе, что мыться Ермоленко пошел тоже первым. ПЕРВЫЕ ДНИ — А что, ребята,— говорили комсомольцы,— далеко заехали, а жить можно, вот и в бане помылись. Мы трудностей не боимся, знали, на что идем, мы и приехали с трудностями бороться. Но ребята были молодые и неопытные, они не знали, что трудность трудности рознь. Трудно было проститься с родными и близкими и уехать от них за тысячи километров, но вот простились и уехали. Трудно было, поселившись у чужих людей, спать на соломе, но вот проспали же — и ничего, а потом ведь это временно. Ну что там еще впереди, какие трудности? В палатках жить? Изучить трактор да комбайн? Землю пахать? Все это ерунда, закатаем рукава, изучим и распашем! Однако чем бы заняться сегодня, куда бы пойти, чего бы поделать? Этот вопрос задал себе чуть ли не каждый новосел в первое же утро по приезде в Беловодское. Комсомолец Бутузов по распоряжению директора остался за старшего, и теперь все приходили к нему, — Где Николай Максимович? — спрашивали у Бутузова.— Почему мы брошены на произвол судьбы? Почему нами никто не занимается? — Это как же вы брошены? — пробовал
возразить Бутузов,— Живете в хатах, сыты, и потом, скажите пожалуйста, детки какие нашлись, чтобы ими занимались. Может, к вам нянек приставить? Директор в Атбаса- ре. У него там дел по горло. Тракторы получать, домики получать, палатки, одеяла, матрацы, полевые кухни, продовольствие, спецовки, бочки, медикаменты, сеялки, полевые вагончики, полотенца, автомобили — все это нужно получать. Поэтому он в Атбасаре. — А нам что делать? Мы работать ехали, целину поднимать, технику осваивать. — Техники еще нет, а целина, сами видите, под снегом, и снегу того — полтора метра. Растает, тогда и поднимать будем эту самую целину. — Что же нам ручки в брючки да по деревне ходить или, может быть, на луну выть по вечерам? Айда в клуб, ребята! Там хоть шарикоподшипники будем киями гонять. Айда! Однако можно ли целыми днями гонять шарикоподшипники? Это занятие быстро надоело. Тогда ватаги новоселов побрели вдоль улицы. Беловодское село небольшое, от силы полкилометра в длину, а вокруг степь да степь. Сколько же еще бродить вот так по улице села, если это уже успело наскучить? Сколько дней вынужденного безделья может вынести молодой парень, который ехал на целину по призыву партии, охваченный жаждой немедленного и уж обязательно героического труда?
Случилось так. Один шепнул что-то другому, другой — третьему, и вот семь человек вышли из клуба и зашагали к одной из хат. В походке их чувствовалась уверенность и даже целеустремленность. Шли молча. — К кому пойдем? — спросил один. — Ко мне,— ответил другой и добавил: — У нас просторно и стол большой. Прийдя в хату, ребята расположились вокруг стола, на середине которого появилась колода обтрепанных по углам карт. — Сдавай до туза. — Грише банковать. — Десять в банке. — Первая рука плачет, а бьет. — Казна. — Десять в банке. — Перебор. — В двух картах перебор не бывает. Реплики эти произносились тихо, заговорщицким полушепотом. Через два дня одни проигрались до копейки, другие, с выигрышем, принялись пить водку и ходили по селу, горланя пьяные песни. Ждали трудностей одних, а тут подкралась другая, нежданная, тише воды, ниже травы. И не все, далеко не все справились с нею. КОМИТЕТ КОМСОМОЛА Надя Синенко поселилась в Беловодском в самой крайней хате, у реки. Десять дней ехали от города Жданова до Атбасара.
И пока мелькали за окном то копры Донбасса, то перелески пензенских равнин, то стройки Приволжья, то заводские трубы Южного Урала, в поезде завязалась дружба между людьми. В вагонах за дорогу успели сложиться небольшие коллективы, потому что плохо человеку, когда он один. Сколько песен перепето за тысячи-то верст, о чем только не переговорено за эти десять дней, и все со смехом, с шутками да прибаутками. Только за Уралом, когда начались настоящие степи, так что до самого горизонта ровное место и не за что глазу зацепиться, задумались девушки, поняли, что не к празднику едут. Но и тут — зайдет в купе парень, растянет меха у аккордеона или у трехрядки, и все заботы как рукой снимет. В Акмолинске эшелон встречали. На перроне была установлена трибуна, обтянутая кумачом, рядом с ней оркестрик. На трибуну один за другим выходили люди в зимних пальто и кожаных шапках (может, не все были в кожаных, но так уж запомнилось Наде) и говорили речи. Говорили долго и скучно о важности решения зерновой проблемы, о патриотическом подвиге, который будто бы совершали Надя Синенко с подругами. И никто не додумался просто поздороваться с новоселами, сказать им теплое слово. А надо бы. Ведь мороз был около двадцати градусов. Новоселы выскакивали на перрон налегке. Надя так продрогла в Акмолинске, что несколько дней все не могла
отогреться. Согреется, согреется, а как вспомнит перрон, так и снова озябнет. Но все ничего, когда вместе да дружно. В Беловодском же поселили ее в хате одну. Тут-то и загрустила Надя. Было Наде двадцать лет. Сначала она жила в деревне с отцом, матерью, а последние годы работала швеей на фабрике, в городе Жданове. И ни разу, ни разу не приходило к ней чувство одиночества, а вот теперь пришло. Чтобы забыться, она стала шить себе платье: все работа. Вечером хозяйка хаты начала стелить на полу постель. Бросила охапку соломы, накинула на нее рядно. Надя хотела уж и ложиться, но хозяйка остановила ее: — Что ты, дочка! На кровати ложись. Такую даль заехала, сердешная ты моя, да на полу спать? Ты уж на кровати... Не тогда ли и отхлынул от сердца холод акмолинского перрона? А дня через три Надю Синенко позвали на комсомольское собрание. Впервые новоселы собрались все вместе, в одно помещение. — Нам нужно избрать комитет комсомола,— объявил председательствующий.— прошу называть кандидатуры. — Ермоленко! — крикнул кто-то из москвичей. — Игоря Седова! — Синенко Надежду! — Клочкову! — Данильченко! Председательствующий едва успевал за- 25
писывать фамилии. И вот первый комитет комсомольской организации совхоза «Кай- ракты» избран. В него вошли, если считать по старым, доцелинным профессиям, два слесаря, тракторист, швея, секретарь-машинистка, радист и шахтер. Секретарем комсомольской организации избрали Александра Ермоленко. На этом же собрании Игорь Седов от имени комитета предложил, пока нет своих, совхозных дел, работать в колхозе на перевозке сена из стогов, что стояли в глубине степи. Все поддержали это предложение. Обстановка складывалась такая, что бездельникам некогда будет баловаться картишками да водкой. На этом собрании зародился коллектив. РАСПАШЕМ? Зима заупрямилась в этом году. Миновало уже шестое апреля (прошлый год в этот день пахать выезжали), а в степи еще снегу больше метра. Утрамбованный упругими ветрами снег держит человека. Но лошадь, своротившая с дороги, сразу же вязнет по брюхо, бьется передними ногами, ища твердой опоры, и увязает все глубже и глубже. Дни установились солнечные, а ночи морозные. Утром выплывет солнце в безоблачное небо и разлетится на тысячу кусков по льдинам, по насту, по сосулькам. Час от часу греет упорнее и упорнее, старается пересилить мороз и к полудню берет верх. Появляются лужицы. Снег набряк, налился водой, через улицу не перейти, кое-где начинают буль
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4