Каждую ночь, когда мои старички засыпали, я сбегал к ней, набив карманы сухарями и дешёвой карамелью без фантиков из сельского магазина, чтобы подкармливать чересчур уж беспокойных собак. Через неделю романа все деревенские шавки любили меня больше жизни и не давали проходу даже днём, унизительно валяясь передо мною в пыли и клянча угощение. Местные набожные старухи, удивившись такому их продажному поведению, единодушно признали меня хорошим человеком — ибо, по их мнению, только что-то среднее между святым, агрономом и почтальоншей может заслужить столь дружное собачье признание. В стоге, стоявшем под огромной липой на краю кладбища, мы выкопали приличных размеров нору. И нас не пугали мыши, шуршащие в его потрохах. Скорее, мы сами их постоянно беспокоили. Иногда, в редкий дождь, мы тайком пробирались в полуразрушенную баньку на краю тёткиного огорода, чтобы слушать капли и молоть несусветную чепуху, которую во все времена принято в таких случаях говорить. Крыша баньки протекала, всегда в разных местах, отчего приходилось каждый раз рыскать по крохотному шаткому срубу в поисках сухого местечка. Со временем стог и баня стали слишком приметны для наших встреч, отчего мы перебрались на речку, куда я убегал под видом рыбалки, для видимости прихватив связку дедовских удочек. Однажды по ошибке я утащил охапку рябиновых прутьев, приготовленных для грядки с горохом, но заметил это уже на обратном пути утром. Хотя, надо заметить, улов в тот день я всё равно принёс. Понятное дело, что заниматься промыслом было некогда, поэтому под утро я тихо обворовывал чужие сети, которые ставили деревенские деды вдоль камышей. Впро248
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4