Водку мы занюхиваем хлебом, два лотка которого вынесла заботливая продавщица тётя Паня: «Вота! Нюхайте! Тока не жрати, черти!» Зачем нам столько, я не понимаю, но всецело доверяюсь опытным коновалу и тёте Пане. Мы честно нюхаем, не жрём, хотя я заметил, как ветеринар тайком отщипнул от крутого бока буханки мышиный кусочек. Водка располагает к умным разговорам. И разговоры наши действительно умные. Не то что у пьяниц, которых я видел в жизни. Стоящие разговоры. Они настолько умные, что я даже не могу вспомнить их наполнение. Это была особая, высшая мудрость, доступная человечеству, вероятно, только во сне. Водка быстро кончается, и мы начинаем курить какую- то дрянь, которую ветеринар гордо называет «шмалью», но она почему-то воняет дедовой махоркой и нужником, а выглядит и того хуже: смесью канифоли со столярным клеем. При всём при том курим мы её из невесть откуда взявшегося кальяна, сработанного из активаторной стиральной машины. Чувствую себя полным идиотом, но продолжаю, вслед за скотским доктором, важно кивать прохожим. Самое удивительное, что прохожие нисколько не удивлены нашему поведению, даже, скорее, поглядывают с завистью и долей сурового уважения. Мол, молодцы, сынки! Приход от курения стиральной машины наступает какой-то странный и неожиданный. У меня кружится голова и необыкновенно проясняются мысли. Причем та часть мыслей, которая отвечает за мироздание. Я люто презираю Дарвина. При этом ощущение собственного идиотизма не проходит, а, скорее, разрастается, заполняя всё тело, вплоть до кончиков пальцев. В дымке светского разговора презрение затихает, а стиральная машина исчезает вместе с клубами шмали, отчего на душе становится пусто и грустно, как после убор242
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4