из графоманского текста «Послания к БШ.» также серьёзности не прибавляют. Но эта весёлая глумливая нота светского анекдота явно не сочетается с последующим трагическим развитием сюжета. Гибель Параши и её матери, безумие Евгения, повлекшее, в конечном счёте, смерть... Само повествование, собственно, развивается на фоне некоего вязкого эстрадного задника, начисто лишённого остроты. Вроде бы пошумела река, вроде бы побезобразничала, но тут же всё вернулось на круги своя. Уже по улицам свободным С своим бесчувствием холодным Ходил народ. Чиновный люд, Покинув свой ночной приют, На службу шёл. Торгаш отважный, Не унывая, открывал Невой ограбленный подвал, Сбираясь свой убыток важный На ближнем выместить. Картина устойчивого, незыблемого фона. И главную роль в устойчивости играют простые люди. Город живёт. Город не убивает человеческую массу, представляющую собой удивительно живучий и стабильный организм. Город убивает только отдельных её представителей. Напоминаю: именно в этом месте Пушкин упоминает «Граф Хвостов, / Поэт, любимый небесами, / Уж пел бессмертными стихами / Несчастье невских берегов». У Дмитрия Ивановича Хвостова, кстати, наблюдаем схожую картину восстановления жизнедеятельности города сразу же после спада воды: На стогнах чистота, по-прежнему громады, По-прежнему мосты, по-прежнему ограды; Где наводненья след и где свирепость волн? Весь град движения, занятий мирных полн. В чём же дело? Зачем, почему Пушкин в трагическом повествовании столь густо расставляет эпиграммы и 205
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4