— Потерпи батюшка, кормилецъ, гроша во всемъ домѣ нѣтъ... — Хорошо, братецъ, хорошо,—встань, что изъ-за этого кланяться!... — То есть какъ это хорошо, батюшка, перебилъ мою рѣчь крутой, уже пожилой, дьячекъ Иванъ Алексѣичъ; будете этому народу потачку давать, такъ выйдетъ не очень хорошо! — Но что же дѣлать, когда гроша нѣтъ въ домѣ, вѣдь не воровать же ему, отвѣтилъ я дьячку, указывая на отца младенца. — А намъ-то что дѣлать-то, у меня у самого восьмеро дѣтей, чѣмъ же жить-то. Я растерялся, и, не зная, что отвѣтить, сказалъ дьячку, попросту именуемому Алексѣичемъ: не сердись, я заплачу за крестьянина, сколько слѣдуетъ? — За молитву гривну, да за крестины полтину. — Хорошо. Нахлобучивъ на голову шапку, я поспѣшно выходилъ изъ крестьянской хаты, стараясь выбросить изъ головы видѣнную картину. Но когда проходилъ дворомъ, до моего слуха долетѣлъ слѣдующій говоръ: — Лексѣичъ, сдѣлай, братъ, божескую милость, послѣдняя коврига—и ту взялъ у Прохоровыхъ, вотъ тебѣ Богъ, ребенку не изъ чего нажевать соску. Я не зналъ въ чемъ дѣло; только видѣлъ, что дѣйствующимъ лицомъ былъ мой дьячекъ, который тотчасъ же нагналъ меня, побѣдоносно неся подъ пазухой ковригу хлѣба. Теперь мнѣ сдѣлалось ясно: отецъ рожденнаго ребенка не хотѣлъ отдать дьячку послѣднюю ковригу хлѣба, оставляя ее на соску ребенку, а дьячекъ Лексѣичъ, не то, чтобы хотѣлъ отвоевать право заведеннаго обычая—получать коровай хлѣба при крещеніи, нѣтъ, какъ объяснилъ мнѣ на ну92
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4