жанія и ночная тишина придавали домику священника какую-то величавую прелесть; домикъ, освѣщенный лампадкой, скорѣе напоминалъ келью благочестиваго старца-отшельника, нежели семейное обиталище. Собесѣдники, сидѣвшіе въ бѣлыхъ рубашкахъ и освѣщенные свѣтомъ лампадки, тоже производили въ ночной тишинѣ впечатлѣніе неземныхъ обитателей. Одинъ изъ собесѣдниковъ былъ съ бороды и волосъ бѣлъ такъ же, какъ и его рубашка, а другой молодой, съ черными, какъ уголь, глазами. Это были два самыя близкія существа—отецъ и сынъ, оба священники; одинъ отживалъ свой вѣкъ, другой начиналъ жить; одному было слишкомъ семьдесятъ лѣтъ, другому двадцать пять—двадцать шесть. На лежанкѣ шептала молитву Богородицѣ старая матушка, на постелѣ спала—молодая. Сынъ стараго батюшки—молодой священникъ пріѣхалъ навѣстить старца, родителя. Онъ молодой человѣкъ; только другой годъ совершаетъ служеніе Богу, но ему была уже въ тяжесть и ряса и служба духовная. Недовольство судьбой его сдѣлало нервнымъ, а нервное разстройство раздражительнымъ, желчнымъ, и онъ съ какимъ-то озлобленнымъ изступленіемъ высказывалъ своему кровному родителю недовольство на свою судьбу. — Помилуй, батюшка, зависимъ отъ всякаго мужика, служимъ предметомъ насмѣшекъ всякаго писаря, нищенствуемъ и унижаемся. — Эхъ, другъ мой милый, а все живы, доколѣ хранитъ Господь; во всякомъ дѣлѣ, во всякой должности и во всякомъ званіи человѣкъ можетъ и трудиться, и наслаждаться счастіемъ; лишь бы Господа не забывалъ... — Все это такъ, но ты представь, батюшка, у насъ во всякомъ дѣлѣ тормозъ, рутина; ни въ какое дѣло нельзя вложить частицы свѣта,—назовутъ либераломъ. — Молдоъ ты, другъ мой, вотъ и волнуешься и огорчаешься... Я тебѣ разскажу, какъ я начиналъ жить, какъ 89
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4