b000002657

100 Часть третья. хРОНики БЛОкАДЫ Пролить драгоценную воду можно было на любом отрезке пути – на улице, потому что они не убирались, перед подъездом, споткнув- шись о чей-то труп, или на лестнице, уронив от слабости ведро. Жители передвигались по городу, еле во- лоча ноги от смертельной усталости. Мимо проезжали пятитонки с грудами мёртвых тел. Они были уложены, как дрова. Чтобы влезло больше, по бокам их ставили прямо. И голод, голод, беспрерывный голод, от которого было никуда не спрятаться и который нельзя было забыть ни на секунду. Юрий Яковлев в рассказе «Девочки с Васильевского острова» говорит о блокадном голоде: «Девочка умерла от го- лода… Не все ли равно отчего умирать – от голода или от пули. Может быть, от голода ещё больнее… Если просто хочешь есть, это не голод – поешь часом позже. Я пробовала голодать с утра до вечера. Вытерпела. Голод – когда изо дня в день голодает голова, руки, сердце – всё, что у тебя есть, голодает. Сперва голодает, потом умирает». В январе морозы доходили до минус 30 гра- дусов. Особенно низкая температура была на Люсин день рождения 13 января – минус 35. В квартире было ненамного теплее. Улицы словно вымерли. То тут, то там высились су- гробы, огромные, словно айсберги. Римма ничего не ела уже три месяца – а всё жила. Мне скажут: это невозможно, так не бы- вает. Я знаю. Но почему-то мне кажется, что во время блокады ещё много случалось такого, чего «не бывает». Римма жила вопреки законам смерти. Изо дня в день, из недели в неделю. Это была уди- вительно хорошенькая девочка, худенькая- худенькая, беленькая, с огромными голубыми, как у матери, глазами. За всё время она ни разу не закричала и не заплакала. Она тихо лежала в своей кроватке и всегда улыбалась, когда ви- дела склонившееся над ней лицо матери или сестрёнки. Глядя на её нежное личико и крот- кую улыбку, мама с Люсей начинали реветь, как белуги. Они могли так часами стоять возле кроватки и рыдать от бессилия. Но Римма жила. И, пока она была жива, у матери еще теплилась слабая надежда на что-то. Агриппина, Ленинград, декабрь 1941 г. Мы смерти смотрели в лицо…