b000002542

И я тоже. Только в дружеском окружении достигают они высоты и стройности. Вот уже одну вывернула с корнем и опрокинула недавняя буря. Игорь — он другой... Он, как его любимая береза, крепок и в одиночку». — Вот тут, у этой березки, начиналась моя созна- тельная жизнь. Здесь проливал я мальчишеские слезы, переполненный гражданскими чувствами. И другими. — Послушай, как звенит тишина. — Они уселись на пригорке. Темнело. В багровом дыму заката догорали и гасли одинокие сосны. Потянуло сыростью. Назойливо, у са- мого уха, звенел комар. Игорь собрал сушняка, развел костер. Давно не было Тоне так хорошо. «Я любима Игорем, давним и верным. Он не забыл...» — Эх, если б я мог остаться хотя бы на неделю, — сказал он негромко, глухим голосом. — Одна ночь, Тоня, последняя. Огонь догорающего костра опадал, укорачивался, будто уходил обратно в раскаленные докрасна стержни веток. — Гляди, туфельки горят. — Игорь снял их, повертел в руках. — А туфлишки чинить пора! И эти слова были Тоне по сердцу, — давно о ней ни- кто не заботился. Кружилась голова от леса, от выпи- того за обедом вина. Игорь — покорный, влкэбленный — был так ей близок в эту минуту, так дорог, будто не Анатолия, а его ждала она, томясь, все эти горькие годы. — А теперь ножки замерзнут. Жаль, шапки нет. Помнишь, как тогда, на катке? Шапкой бы их согрел.— Наклонился, подышал на них, прижался щекою, и вдруг стал целовать, торопливо и жадно, будто не веря, что это она, его единственная любовь, гордая девчонка его детства, откликнулась, обернулась на голос и улыб^ет- ся — не во сне... — Не надо, — неожиданно для себя самой резко ска- зала Тоня. Почувствовала, как сжалось, будто съежилось сердце. Игорь выпрямился. Отвернулся к костру. Положив под голову переплетенные ладони, следила, как он наклонялся над костром и дул в багровеющие угли. Огонь почему-то не оживал. Игорь щелкнул зажи- галкой.