b000002542

только не огорчат, но и черта с два позволят это кому- нибудь другому. Если работать только с детьми, то можно и завучем, но со взрослыми! С учителями... Прежние простые отношения руши- УЧИТЕЛЯ лись. Немка Анна Ефимовна про- И ШКРАБЫ тивно, унизительно заискивает. Да- же домой зачастила к Тоне, чтобы расположить к себе. В воскресенье явилась опять. Со словами «извиня- юсь» затоптала свежевымытый пол своими мокрыми грязными валенками, недавно полученными по ордеру. Потопталась у плиты — погрела руки, повертелась у То- ниных тетрадей, прошла через всю комнату к скамейке и, усевшись, начала рассказывать о своей дочери сту- дентке, к которой ездила летом в Пржевальск. «Мама, ты пойдешь в театр? — говорит моя Маня .— Я лучше сама не пойду в театр, но тебе куплю самый дорогой билет». И вот возвращаюсь я из театра, а доро- ги не знаю. Попала в какой-то темный парк. Кругом ни души... Вижу, наконец, под кустом пара. Я, конечно, подошла поближе, извинилась и говорю: «Вы можете продолжать заниматься своим делом, но скажите мне, пожалуйста, как пройти в общежитие сту- дентов пединститута?» Он как будто не слышит, а она махнула рукой. Я пошла в ту сторону. И представьте, нашла! После ухода Анны Ефимовны мать вытирает тряпкой грязные следы и ворчит: — Вот вшивая интеллигенция. Зачем ей совесть? У нее есть слово «извините». А Тоня думает, давно бы пора эту немку выгнать, да вот характера не хватзет. Как-то посоветовала Анне Ефимовне: — Вы бы переменили профессию. — Зачем бросать хлеб и искать крошки? «Нет, зачем дают хлеб за труд, результаты которого равны нулю», — думает Тоня. Другими словами, но об этом же говорила она и на педсовете, приводя факты бессовестной халтуры на уро- ках москвича-историка и Анны Ефимовны.