b000002542

огромном кабинете отца, упирается в потолок. Стол в гостиной накрыт персон на двадцать, кресла — в чехлах, пианино, люстры, а главное, гости — сплошное капитали- стическое окружение! Отец Тамары был главным инженером на фабрике. Но я все равно не могла примириться с тем, что фаб- рика предоставила ему такую роскошь в семь комнат, с ванной, с вертушкой на дверях «занято — свободно», в то время как рабочие еще в такой тесноте. Взрослые ужинали, а мы в детской играли в фанты, в предсказания, в бирюльки. Ты знаешь игру в би- рюльки? — Конечно, нет. — Вот уж бездарная игра. Навалят горку безделу- шек, а потом растаскивают их особым крючком, пока ничего не останется. Занимались и взрослые. Судя по сноровке, этому занятию они предавались целые вечера. Ей-богу, как будто попала в другое столетие. Дома мы привыкли говорнть все, что думаем, вслух. А здесь даже стиль разговора другой. Реверансы, намеки. Когда перешли к папе в кабинет, к елке, папа воссе- дал в кожаном кресле, мама села за пианино. И тут каждому гостю захотелось угостить присутст- вующих талантом своего дитяти. Началось состязание вундеркиндов. Тут уж я не терялась — мол, знай жив- газетчиков. Хотелось сказать: «Вы кичитесь роскошью, которую за что-то дает вам наша фабрика, а мы не хуже вас и не завидуем вашему буржуйскому быту...» И гости вынуждены были присудить мне «пальму первенства». Каждый еще получил по кулечку, и к двенадцати ночи нас развели по домам. Кухня наша и комната по- казались мне обидно тесными, потолок низким, пестрые ситцевые одеяла, прикрывавшие моих братьев, жалкими. А когда я увидела как заблестели глаза у Юрки, уже фабзаучника, разглядывающего, что в кульке... у меня сжалось сердце. Я долго не могла уснуть. Приставала к отцу. «Ну как они могут, работая на фабрике, быть нам такими чужи- ми, жить по-барски?» Отец ответил, что это старая интеллигенция, которую надо пока задабривать. На одном энтузиазме она не продержится. А без нее рабочие — что руки без головы.