b000002542

ким военным имуществом. Петр в знак благодарности даровал стрельчанам прощение. Местечко стало оживляться. Понаехали купцы, на- чали вырастать фабрики. Скоро из посада вырос го- родок, и далеко разнеслась слава о его тонкорунных сукнах. Стрельчане дали России не только домостроев- ских прижимистых купцов-старообрядцев, но и честных тружеников, потомственных пролетариев. Прадед мой помер на фабрике, дед работал на руч- ном станке до семидесяти лет. А отца уже с пяти лет носили на фабрику. — Как это носили? — не понял Анатолий. — А очень просто. В мешке. Шпулевщиц тогда еще не было. Ткач должен был сам шпулевать себе нитки или же нанимать от себя. Вот отец подымет сына в пять утра, посадит его сонного в мешок, мешок на плечи — и понес. А пути — больше трех километров. Принесет, рас- тормошит мальчонку, даст оборванные шпульки, сиди перематывай. Вот он целый день и мотает, а вечером до- мой уже сам за отцом бежит. Так до одиннадцати лет и шпулевал. И до того ему такое детство осточертело, что решил он бежать из дому. Но это уже особая исто- рия. Матери моей еще веселее досталось. Ей было три ме- сяца от роду, когда отца убило машиной на фабрике. Бабушка, овдовев, в двадцать шесть лет, при четырех детях, пошла работать на чулочную фа.брику, а дочкам . приносила работу на дом: собирали петли на чулках. Норма — десять пар в день. Выполнить можно, если си- деть до вечера, не разгибаясь. А отвернешься на часок погулять — будет порка. «С 13 лет я уж сама на фабрике за машинкой чулки работала, — говорила мама. — Свету не видела, уходила из дбму в шесть часов утра, а приходила вечером в де- вять. И в воскресенье после обедни шла на работу. Зато сама себя и кормила и одевала, выходило по сорок ко- пеек в день», — добавляла она не без гордости. Фабрика даже тогда еще вырабатывала в характере какую-то самостоятельность, твердость, независимость, что ли, оплачиваемую трудом. Становилось ясно, что зарплата — результат усилий твоих рук, а не милости хозяина: пока руки работают, ты івсюду ну- жен.