b000002480

Дочь вынесла им молока в глиняной, запотевшей кринке и стаканы. —- Правильно живешь, Николай Прокофьевич, — выпив молока и утершись, сказал гость.— Народ тебя уважает и ценит. — Не будь горек — не расплюют, не будь сладок — не раз­ лижут, Анатолий Васильевич. Не мной придумано,— схитрил старик. — Не будь кислым — не поморщатся,— добавил гость и весело рассмеялся. — К месту сказано, к месту.— Старик покосился на гостя, словно ожидая, что он еще добавит, и не дождавшись, продол­ жал сам:— К старости нетрудно правильно научиться жить. Вот молодому — другое дело. — Сейчас не то, Николай Прокофьевич, не то. Это тебе трудно было. Сколько лет иконописцем работал? Больше сорока? Вот то-то же! А сейчас молодые за науку взялись. Погоди-ка, в мастерстве и тебя скоро перегонят. Поколение счастливых! Учишь их? Правильно! Гляди-ка на свою Мстёру. Узнаешь ли? Переменилось, многое переменилось. Ты прав, ты прав! Гость говорил быстро, казалось, почти не слушая собеседника и заранее зная все, что он может сказать. Руки его в это время были заняты: то листочек сорвет и бросит, то травинку пожует, то чертит что-то палочкой на влажной земле. Собеседник старика—приезжий профессор, известный знаток древне-русской живописи Бакушинский — гостил у художника Клыкова, как впрочем и у других художников Мстёры. — Нынешнее лето мое посвящается Мстёре,—говорил он. — Я вас учить буду — вы меня слушайтесь, я вас ругать буду — вы не обижайтесь! С такой «декларацией» он выступил перед художниками в первый день своего приезда во Мстёру. Художники соглаша­ лись, а про себя думали: «Почему знающего, ученого человека не послушать? Послушаем и сами кое-чему поучимся». Так думал и Клыков, слушая профессора. А Бакушинский сыпал скороговоркой: — Вот написал ты «Землю». Как там? Ах, да: «Повсюду неравна в обильности своей, довольствовать везде готова всех людей». Это же так просто написанная, но замечательная вещь! Клыков поморщился и хотел что-то ответить, но в это время открылась калитка и вошел художник Котягин. — Здравствуйте,— грубовато сказал он и поочередно пожал им руки.— Что же вы сидите здесь? Дома у вас места, что ли, нет?