b000002441

мерцающим светом, и призывает снова взглянуть на нее. Затеяла игру в прятки. Верещагин эту игру принимает с удовольствием: гля- дит на звездочку, смеется, когда она — юрк! — прячет- ся, отводит глаза и видит — опять выбегает сбоку, кри- чит тоненьким-претоненьким голоском: «Вот я! Вот я!» Но Верещагин притворяется равнодушным, делает вид, будто рассматривает другие звезды, и звездочка уже ревниво попискивает, обижается. «А я? А я? Да что же ты!» Верещагин — раз! — и ловит ее взгля- дом. И так играет с нею до самого утра. А утром к нему подошла собака. У нее были бодрые, не спросонья глаза: видно, встала уже давно и успела сделать много дел; она посмотрела на Верещагина с доверчивостью. «Идем ко мне»,— предложил ей Вереща- гин, но у собаки, вероятно, еще не все дела были пере- деланы, она отрицательно помотала хвостом и убежала, полная доброжелательности и неловкости за свой отказ. И тогда к Верещагину подошел пьяный. «Любишь раз- говаривать?»— спросил он. «Люблю,— сказал Вереща- гин.— Пошли ко мне».— «А ты, видать, пройдоха! — закричал пьяный.— Ишь какой прыткий!»— и ушел, громко ругаясь, убивая нежную тишину и разрушая хрупкое утро. Его голос вскоре затих вдали, но тут стало всхо- дить солнце, и мир зашкворчал, как яичница на сковородке. 189 Утром дядя Валя опять чаю попил, затянулся папи- роской, приоткрыл дверь и с силой выдул дым в кори- дор. «Куренье не только вред, но и удовольствие,— объяс- нил он.— Поэтому я с ним мирюсь, не хочу бросать. А дышать накуренным воздухом — один вред. Поэтому я люблю свежий воздух». Соседей в купе уже не было, опять ушли куда-то в поисках пищи, они принадлежали к той разновидности людей, у которых дорога возбуждает не мозг, а желудок, не мысль, а аппетит. Тина еще лежала, накрытая про- стыней, и дяде Вале не отвечала. 432