b000002441

только могут быть; подобные совпадения — в характере Верещагина; пожалуй, так оно и было: тридцать два раза произнес Верещагин звук «А», как бы конспективно продекламировал все стихи, романы, ругательства и речи с помощью одного-единственного звука, поставив таким образом беспримерный рекорд, который никто побить не сможет, отчего пришел, естественно, в крайне веселое рас- положение духа. «А? — говорит он в тридцать третий раз, слишком уже.— Ну, как вам все это нравится?» Геннадий в ответ кивает, хрустнув шеей, Ия громко сглатывает, Альвина шумно хлопает наклеенными рес- ницами, а Юрасик краснеет так, что начинает сочиться кровью уже заживший порез от бритья на щеке. «Лично мне — очень! — говорит Верещагин. Он осле- пительно красив в своем восторге и держит мундштук с папиросой как бокал с шампанским: чуть на отлете с двумя пальцами.— Быть нам теперь в классе «ню». Геннадий, Ия, Альвина и Юрасик опускают глаза. На Верещагина не решаются смотреть, как на японского императора. Верещагин по-своему толкует поведение окружающих, он бормочет: «Ах, да, понимаю, вы ждете текст теле- граммы. Это действительно очень срочно, будьте добры»,— и вручает Геннадию листок, а также деньги, после чего встает и уходит на улицу, ни на кого больше не по- смотрев. «Что делать? Отправлять?»— спрашивает Генна- дий. «Отправляй,— отвечают остальные.— То, что случи- лось с товарищем Верещагиным, очень серьезно. Пусть директор приезжает. Отдохнет в другой раз». 183 А вот и притча. Идут туристы по Аравийской пустыне и вдруг видят: лежит на песке гранитная плита, обра- ботанная резцом древнего мастера. Туристы окружают ее и кто что — одни восхищаются: «Ах, какая красота! Как замечательно владели древние искусством орна- мента!», другие, наоборот, пожимают плечами: «Никакой особой красоты нет, довольно примитивный орнамент, у нынешних художников мастерство гораздо выше». Тут подходит еще один — ученый, специалист по древним вымершим культурам. Посмотрел и говорит: «Никакой 416