b000002441

«Смерть от взрыва — без боли?» — опять первая сме- на: Альвина. ...И так далее. Верещагин отвечает, говорит: «Не уверен. Просто надеюсь»,— Альвине. «Мне бы твои заботы»,— Юрасику. «Я сообщу в твою галактику, что на Земле ты вела себя молодцом»,— Ие. «Лучше килограмм трюфелей»,— Геннадию. «Смерть всегда без боли. С болью только жизнь»,— опять Альвине. И так далее. Почти все время он проводит в цехе. Выходит из него только затем, чтоб пробежаться по улице и, задыхаясь, подумать: «Боже! Что я творю?» Он совсем не ест. Ия заставила его взять бутерброд с колбасой, Верещагин, от- кусив кусочек, побежал в туалет и выплюнул в унитаз: ему показалось, что во рту — глина. Голода он не чувст- вует. Он всю жизнь любил поесть. К пятому десятку он оброс изрядным слоем жира. Он запасался, запасался. Теперь он тратит. Он не ест. Он ощущает каждое мгно- венье физически. Прежде чем оно проходит, Верещагин успевает подержать его кругленькое тельце в ладонях и, выпуская, радостно смотрит вслед. Прошло! Еще одно! Еще! И еще! «Музыка!» — вдруг кричит он, бежит домой, возвращается с магнитофоном — это черт знает что! — пляшет посреди цеха, стыдно так вести себя на людях, но что ему,— вытворяет различные придуманные им па, руки ходят вверх-вниз, в стороны, то плавно, то рывка- ми, музыка хорошая, лицо серьезное. А операторы? Любопытно им, тревожно и смешно — пляшет Верещагин, какой чудаковатый человек! — кто-то прыскает: Юрасик; кто-то тактично отворачивается: Ген- надий; «Вам, наверное, страшно?»— говорит Альвина; «В каком вы нетерпении!» — понимает Ия, Помахав руками, Верещагин бежит на улицу, не вы- ключив магнитофон — ах, какая музыка несется вслед, зачем же он перестал танцевать, такая песня! — будто че- ловек заплыл в море и не хочет возвращаться. Будто — поныряю, думает, порезвлюсь и потону. Ложится он спи- ной на изумрудные волны, смотрит на коралл — солнце в бирюзовом небе, и горько ему оттого, что жизнь закан- чивается, и радостно оттого, что она еще длится, и глаза у него плачут, а рот — смеется. 398