b000002441

спрашивает главный инженер.— Может, продиктуете па- раметры?» —- «Утром! — кричит Верещагин.— Мы же до- говорились : утром!» Надо искать расчеты к игрушке. Верещагин лезет на антресоли и сбрасывает оттуда дюжину раздутых папок. Он заползает в стенной шкаф и выползает оттуда тоже с дюжиной. Он весь в пыли. Это его архив. Перевязанное тесемочками прошлое. Он раскладывает папки на полу, развязывает тесемки, бечевки, шнурки: папки распахива- ются скрипуче, как старые ворота. Верещагин вываливает пожелтевшие, мятые листки и ползает по ним — большое старое насекомое на уже изъеденных листьях. Вот черновики его первой научной работы — Всесоюз- ный конкурс юных техников: «Вы ошиблись в миллиард раз!!!»; студенческие курсовые — зачем он их хранит? любительская фотография: Верещагин с девушкой — как же, вспоминает: десятый класс, трехмесячная первая любовь казалась долей божества, а теперь...— как же рань- ше не видел: эолова арфа, доступная всем ветрам — ста- рательная распахнутость глаз, никчемный рот, нахальные груди, с башку каждая — тугая девка, хитрюга, угрюмый, тусклый огонь желанья, теперь Верещагин все понимает... А вот еще, групповая фотография, третий курс, в центре он сам — смеющийся, что-то кричащий, туманные полосы вместо рук — это он размахивал ими, жестикулировал, крича (что?), доказывая (кому?), а рядом Людочка Ива- ненко — красавица, отличница, развратница, Верещагин отлично помнит их минутную любовь на крепостном валу в вечер выпускного торжества... А это кто? — с краю, чуть боком, будто собирается шагнуть за обрез фотографии,— как ее звали... ага, Тоня, кажется, Тоня, ну да, точно, То- ня, не девушка, а сплошное очарование — тихое очарова- ние, слабая улыбка, как крепостная стена — сколько со- курсников, софакультетчиков пытались сквозь нее про- биться. Как-то шли по улице большой компанией, Вере- щагин взял Тоню под руку — словно бы между прочим, что-то громко рассказывая всем, шагов двадцать прошага- ли, а на двадцать первом Тоня, под предлогом платок достать или еще что там, освободилась, тактично и не- обидно, казалось бы, но Верещагин оскорбился неопису- емо, возненавидел эту Тоню — таким он был уже в те годы, один сокурсник как-то сказал ему — в споре, при большом стечении народа: «Ты весь соткан из злости и самолюбия», на что Верещагин со злостью и самолюбием 341