b000002441

мается за узоры на кизиловом дереве, приемник лежит на подушке, разноцветные его кишки тянутся по всему ди- вану. А кизиловое дерево как железо. В Древнем Шумере из него делали лемехи для плугов, Верещагин где-то читал об этом, приходится констатировать, что с тех времен древесина не помягчела — нож все время соскальзывает, норовит вонзиться в руку, один раз даже немножечко вон- зается, выступившую капельку крови Верещагин слизы- вает молниеносным движением языка, как хамелеон божью коровку, ему некогда, он вырезает узенькую кана- вочку, сам еще не зная, началом какого рисунка эта ка- навочка будет, он попозже придумает, само придет в го- лову, как пить дать придет... В этот момент он вдруг обнаруживает, что у него изо всей силы сосет под ложечкой, он, оказывается, давно уже голоден, а дома — надо же! — ничего нет, только хлеб да пачка овсяных хлопьев, придется варить кашу, при- чем начинать надо немедленно, потому что через четверть часа станет невтерпеж, он взвоет от голода, он себя зна- ет — еще как взвоет. Верещагин бросает на диван мундштук, но нож не бросает, он пригодится ему на кухне, чтоб отрезать кусок масла для каши — вот и масло есть да еще сыр, черт возь- ми, полон дом еды, а он было приуныл, только времени мало, в этом вся беда,— он ставит на газ кастрюлю с во- дой и, пока она закипает, лихорадочно отвинчивает вторую плиту, но там, оказывается, еще винт под ключ, а такого ключа у Верещагина нет, он бросает в воду овся- ные хлопья, берет в рот мундштук — пожалуй, можно вывернуть зубы и челюсть, если не придерживать его руками, метровой почти длины — это кизиловое дерево как свинец, надо бы сточить больше, потоньше сделать стенки мундштука, из кухни доносится громкий треск, Верещагин мчится туда с мундштуком в наполовину вывороченных зубах,— это закипевшая вода с хлопьями вспенилась и побежала через край — огонь залит, газ с шипением рвется из мокрой форсунки, дым, вонь. Вере- щагин бежит к газовой заглушке, при этом его метровый мундштук натыкается на стену, хотя Верещагин чудови- щно далек от нее, кизиловое дерево всаживается в глот- ку. «Что за проклятая жизнь!»— кричит Верещагин, и в этот момент в дверь звонят. «Тину черт принес!»— догадывается Верещагин,— 322