b000002441

Снова и снова повторяет он уже известную читателю фразу: «Или я тогда был сумасшедшим, или сейчас — дурак». Наконец он теряет к листкам интерес. «Хватит,— го- ворит он себе.— Займусь-ка более важным делом». И быстро стелет постель. Каким же б о л е е в а ж - ным делом он намеревается заняться? Может ли быть для него более важное дело, чем поиск смысла собствен- ного давнего прозрения? Он ложится в постель, гасит свет, закрывает глаза и крепко засыпает. Ай да Верещагин! 123 Он переспрашивает: «Три килограмма трюфелей ма- ленькой девочке? Это ужасно. В это трудно поверить». Геннадий говорит: «Я никогда не лгу, товарищ Вереща- гин. Допускаю, что в кульке было чуть меньше, так как не могу гарантировать абсолютную честность продавщи- цы, но разве это меняет дело?» — «Абсолютно не меня- ет! » — соглашается Верещагин. Вообще-то он слушает вполуха, у него сегодня большая радость, он ею отвлечен: утром, ползая среди разбросанных по комнате черновиков, он вдруг обнаружил, что смотрит на них уже не как ба- ран на новые ворота, а с некоторым интересом, во всяком случае, без скуки вчитывается в непонятные строчки — они для него вдруг стали как страстная речь на незна- комом, но человеческом языке: смысл слов пусть и не- доступен, но тоска в них звучит, радость или насмеш- ка — это, слава богу, разобрать можно,— теперь, значит, уже есть за что ухватиться, это большой сдвиг, и Вере- щагин сегодня собой очень доволен. «Я начал рассказывать вам изумительной красоты случай,— напоминает Геннадий.— Итак, советский ин- женер приезжает туристом в Австрию...» — «Три кило- грамма трюфелей — это, конечно, красиво,— говорит Ве- рещагин, довольный собой.— Но только с одной стороны. А с другой — младенческий животик плюс детская не- способность остановиться».— «Что вы хотите этим ска- зать?»— спрашивает Геннадий. Верещагин говорит: «Хорошо, если мама отобрала у дочки кулек, похожий на букет распустившихся роз. Иначе — понос, температура; может быть, больница...» —«Вы смотрите на события с 251