b000002441

ски не требует напрягаться и нервности никакой: клиен- ты не спорят, норовят отойти подальше... Но жениться-то надо! Проблема. Молодой еще был! Я тебе расскажу, как женился, а о сыне уже потом. Познакомился с женой на спектакле, она в столовой тогда работала, у них в театр культпоход был. Назначили свидание, стали встре- чаться, я ей про войну, как в атаки ходил, а о носе — ни слова. И о профессии — молчок. Наконец, сама спроси- ла: «Кем ты работаешь?» А я: «Шофером. Кем еще?» И веришь, покраснел. Потому что у меня, кроме носа, еще одна странность: вру — не краснею, но если скажу полправды — заливаюсь краской и на душе плевки. Ведь действительно шофер — правда значит,— а вместе с тем и наврал: потому что ассенизатор. Позже, конечно, признался — она и не поморщилась, вышла за меня за- муж. Потому что уже была беременной — тем самым сы- ном, о котором сейчас расскажу. Другого у меня нет. Пишут, в простых, мол, семьях всегда помногу детей, а у нас вот один. Зато не простой. Мальчишка, двадцать во- семь лет, а уже кто? Доктор наук! Каких — не скажу. Уже три года как доктор, я и гордиться перестал. Да и не в том дело, что доктор. А в том, что он горит. У него в голове все время мысли. Бурлят, бурлят!.. Я б тоже мог, но у меня от такого напряжения вся кровь мигом выско- чит через нос. А он выдерживает. Каждое утро, как про- снусь, первым делом думаю: эх, какой у меня сын! И сразу хочется жить дальше. Хотя он, конечно, уже не нуждается в моей помощи, зарабатывает больше, чем мы с женой вместе,— иногда, дурачок, возьмет и пришлет деньги. Я ему пишу: не смей, дурак, мы ни в чем не нуждаемся. Но все-таки приятно... Это я тебе говорю, что приятно, в письме я этого не пишу — одну ругань. Но он не обижается, любит меня. В отпуск приезжал. «Я,— говорит,— как в парикмахерскую зайду, выходить не хо- чется». Мы целый вечер смеялись над этими его словами. И потом, когда уехал, еще много раз с женой — как вспомним, так и смеемся. Вернее, это я смеюсь, жена улыбнется — и то много. Не умеет она смеяться. Ни раз- говаривать, ни смеяться — тоска, а не жена... Ты понял, насчет чего он? Что от меня одеколоном пахнет. Для него «Тройной» одеколон — самый дорогой запах на свете, потому что он под него рос, вся его детская беззащит- ность была окружена этим запахом: пахнет, значит папа рядом, бояться нечего... Иногда я думаю: ну, а не было 214