b000002441

ланцет?»— тоже спрашивают. «Ну, скальпель»,— гово- рит он, но его не понимают, так как магазин галантерей- ный, он не туда зашел. «Скальпель! Скальпель!» — кричит он, пытаясь преодолеть непонимание громкостью. «Изви- ните, гражданин, мы не знаем, чего вам надо»,— отвечают ему. Тут находится один образованный покупатель, кото- рый разъясняет продавцам, что этому странному молодо- му человеку нужен парик . «Какой парик?» — не пони- мает в свою очередь Верещагин и злится. «Тогда я тоже не знаю, чего вам надо»,— отвечает оскорбленный покупа- тель и в тысячный раз решает про себя никогда больше не помогать людям: им оказываешь услугу, а они недоволь- ны. Он уверен, что с к а л ь п е л ь — это с к а л ь п , то есть, ясное дело, парик, только не синтетический, а нату- ральный, из человеческой кожи и поэтому, вероятно, бо- лее дорогой и дефицитный. Вот тут-то Верещагин и начинает точить нож — вер- нувшись из магазина, где испортил настроение продав- щицам и покупателю. Он точит нож огромным напиль- ником, который обнаружился в его хозяйстве,— точит и точит, очень долго, а потом правит его на кожаном ремне: нож становится острым только к вечеру, но зато как топор палача, и этот острый палаческий нож Верещагин, предварительно сняв рубашку и майку, берет в правую руку, а родинку — пальцами левой руки — оттягивает подальше от тела, отчего она приобретает сходство с со- ском худенькой полудетской груди; нож в правой руке, Верещагин заносит его над собой. И — резко вздрагивает. Нет, не операция, до которой оставалось полмгновенья, испугала его, а телефонный зво- нок, неожиданно прозвучавший ему в спину, как преда- тельский выстрел, хотя в данном случае это был скорее выстрел друга. Верещагин бросается в комнату, к телефо- ну, родинку он, естественно, отпускает, говорит в трубку: «Слушаю» — он уже несколько лет говорит «слушаю», а раньше говорил «алло», это его профессор Красильников научил говорить «слушаю». «Слушаю»,— говорит Вере- щагин хриплым от переживаний голосом — он раздет до пояса, в правой руке нож. «Слушаю»,— повторяет Верещагин раз десять. Никто не отвечает ему, но в трубке не тишина: кто-то дышит — там, на другом конце провода — негромко, но явственно, сдержанно и как-то очень содержательно. Верещагин больше уже не говорит «слушаю», он просто слушает — 98