b000002359

в глубине-то души Некрасов хотел себе признания прежде всего и как поэту, и как взыскательному художнику слова. Это не трудно проследить по тем стихам Некрасова, в которых красными молниями перекрещиваются мысли и образы самоотрицания и самоотвержения, составляющим в целом дилемму, не имеющую однако ясного вывода. А разве вся поэзия великого мастера, з а малым исключением, своими поэтическими замыслами, изображением картин и обработкой внешних форм большинства стихов не говорит о том же? И вот все таки , как вдохновенный-то зодчий, умевший будничные картины серенькой русской природы, повседневность и быт претворять в песнопениях в вечное горящее золото, маг, из уст которого исходили божественные для земли откровения, до болезненности тонко и образно (обр азно сть—в мнимой простоте) чувствующий художник,— он не оценил себя. Но размышлял он об этом мучительно на протяжении всего своего нового, после Пушкина, по эти ­ ческого, бунтарского, в смысле бессознательного разрушения начинавших по­ крываться косностью традиций стихосложения, пути. Упорные нападки сторонников эстетического индивидуализма и апологе­ тов чистого искусства и какой -то особой вечной красоты поселяли в душе Некрасова раз'едаюгцее творческие порывы сомнение и вызывали преувеличен­ ную искренность лирической исповеди, доходящей до болезненного самоуничи жения и умаления высокой художественности своих бессмертных созданий. Рука извлекала у лиры двойственные звуки, ставшие роковыми при жизни пи­ сателя, остающиеся таковыми же и до наших дней. Но отходя от навязанных извне сомнений, он старался утвердить в себе уверенность, что «поэт, избранник неба, глашатай истин вековых» не должен искусственно хлопотать о проявлении своих богатых даров, а Будь гражданин! Служа искусству, Для блага ближнего живи, Свой гений подчиняя чувству Всеобнимающей любви; И если ты богат дарами, Их выставлять не хлопочи: В твоем труде заблещут сами Их животворные лучи. Взгляни: в осколки твердый камень Убогий труженик дробит, И из-под молота летит И брыжжет сам собою пламень. В такие моменты он наверно охватывал беспредельные горизонты своего художественного достояния и пред ним возникали слова великого за в е т а его предшественника-колосса: Ты сам свои высший суд; Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Но вот снова врывалась толпа, плевала н а - алтарь и колебала треножник. Пушкин это мог презреть, превозмочь, а Некрасов не мог,— он был не б е з ­ различен к мнению толпы. Мучительное навязчивое стремление изнутри как бы разрешить проблему своих художественных рессурсов и не столько может быть перед критиками, сколько для самооценки, при присущей Некрасову гениальной скромности, уве­ личивало близорукость зоилов и врагов до полного отрицания ими поэтиче