b000002359

Приходила другая культура. Но Пушкину она не была понятна, ибо Пушкин воспитался определенными условиями, культурой своей поры. II когда эта культура уми­ рала— ему „нечем было дышать: не было воздуха11. И отсюда: „Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса". „Покой и воля необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний нокой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю,— тайную свободу. II поэт умирает,' потому, что дышать ему уж нечем; жизнь потеряла смысл11... К этим словам Александра Блока надо особенно прислушаться. Больше: надо вслушаться в них. И тогда можно 'понять многое, „Покой и волю11 отняли и у Александра Блока, Если над смертным одром Пушкина раздавался „младенческий лепет" • Белинского, перешедший потом в твердые голоса Писарева, Добролюбова и Чернышевского—и поддер­ жанный голосами тысяч— новой (по тогдашнему) России, то над смертным одром Блока раздавались „младенческие" голоса миллионов поистине новой России. Голоса эти откли­ кались ,,двенадцати", тех, что грозно бросили;— „Мы на горе всем буржуям, Мировой пожар раздуем". „Двенадцать", которым Блок отдал лебединую свою песню, погубили Блока. Белинский приходил из другого мира, из мира., Пушкину чуждого. В лице Белин­ ского рождался разночинец. II он— как родоначальник определенного общественного течения—нес свою культуру. В лице „двенадцати"— выходцев „дна", подвала и избы— приходил мир нищеты, желающий сделаться миром всесветного богатства— материи и духа. Миллионы рабов, старый мир низвергающие, несли свою культуру. И Блок слышал ее поистине (пока) „младенческий лепет". II ему исповедующему •три необходимые условия творчества—несущему триединый, священный огонь Аполлона—■ этот „лепет" (классовая культура, классовая поэзия и т. д.) был чужд. „Любезные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонией сердца, навсегда сохранили за собой кличку черни. Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение". Это Блок говорил за полгода до своей смерти. -Это была его последняя речь. II последние слово этой речи были:— ,,Мы умираем, а искусство осстается. Его конечные цели нам нейзвестны и не могут быть известны. Оно единосущно и нераздельно". . Но ..двенадцать11 резко размежевали грани искусства. Они, разрушившие старый быт и уложившие в могилу „Прекрасную даму11 культуры этого быта, погасили триеди­ ный огонь Аполлона, погасили светильник, который нес Александр Блок, они отняли у него, как и у тех, кто стали теперь „великими молчальниками" их дориносимуго машу— „покой и волю"'—покой и волю индивидуализма, разбили храм личности, обесценили то, что былоценностью великой, погасили огонь для того, чтобы раздуть его в огонь единый, единосущный, нераздельный— общемировой и общечеловеческий. Так должно быть и так—пока еще глухие, кладбищенские сумерки!—и будет. Когда?—Неизвестно. Надо верить.