b000002359

Но страстно хотелось гона, волнения, удачного выстрела. В одном месте собака звонко заголосила— милая музыка полилась в ти­ шине стозвучно и певуче—заяц сразу пошел на утек, прямиком и „пересечь* его не удалось. Покружив по чаще, Сергей выбрался снова в мелколесье, к овражкам, с серебряно-синими чашами можжевельника по краям, к вздрагивавшей осиновой, поросли, где снег был особенно—мягким и ярким, напоминая о подвенечной фате, о белой чистоте далекой, неведомой невесты. Пробирался он здесь осторожно, подолгу задерживаясь около каждого ку ст а и каждую минуту готовый к выстрелу. И все-же, когда белая курапатка шумно мелкнула в вершине осин, осыпая снежную пудру, Сергей разгорячйлся и „промазал". Дальше побрел он все т а к ­ же хищыо и осторожно, зорко всматриваясь в ласково-пылившую снежную пе­ лену. Там, где осиновая поросль сменялась мелким сосняком— чистым треп етав ­ шим под снегом тонко и робко, как шелковая вязь, Сергей быстро передер­ нулся в сторону; невдалеке от него сорвались две куропатки: одна „свечей^ забрала вверх, а другая плеснулась к пройденной поросли, к тихим снежным вершинам. Он ударил по второй: птица закувыркалась и упал а—тихо, лениво, словно белая лилия. Повернувшись, Сергей взбросил ружье вслед второй птице: куропатка на мановение остановилась и спустилась невдалеке от Сергея, крутясь, с подня­ тыми кверху крыльями, напоминая серебряный лук. Дуплет был одним из тех ,— редкостных и красивых,— после которого в душе остается чувство своеобразной гордостии когда папиросный дым особенно­ приятен, а лес каж ется особенно— родным и дорогим. Через несколько часов Сергей выбрался к полям, к низкому туманному небу, к чернеющим вдали деревням. В от-она, настоящая, вековая Русь, северная печаль, глухие дороги, убогие прясла, тихие деревенские гумна.. - / Когда Сергей всматривался в эти пустынные дали— в голубоватй туман - их и голубоватый снег по родимым просторам, ему почему-то всегда вспоми­ нался страждущий Христос— печальный человек, похожий на странника, с к а ­ линовым посошком, в лыковых лапотках, с глазами, в которых реял невечерний свет ласки, печали и всепрощения— „свете тихий " мглистых полевых раздолий. Над деревнями ползли дымки, небо опускалось над полем, как холстяная риза, по далекой дороге трусила лошаденка— все т а же Русь, как была и тогда, когда топтали ее бескровную грудь татарски е полчища, и жены москалей, на страдном месте замученных, голосили горько и грустно— горько, как кукуш ка в зарослях утреннего бора. И нельзя не любить эту глухую сторону, нельзя не скорбеть страдным ее путем, нельзя не радоваться девичьей ее радостью... По дороге встретилась усадьба—тихие позабытые развалины. В доме низком и темном, с балконами, где на перилах вйлись причудная; оборка узоров— (тонкая работа крепостных)—немо смотрели пустые окна, б ез стекол, висли распахнутые двери, с вывернутыми ручками. Это была „работа" окрестных „братушек-мужичковг — ибо известно вся­ кому—насколько хороша деревня издали, настолько дика и страшна в сердце- вине своей.