b000002359

Отсюда—несерьезность и беглость его работы.- В самом изложении Львова-Рогачевского много традиционного, старого, написанного о русской литературе раньше Львова Рога- чевского. Это делает книгу скучной. Правда, у Львова-Рогачевского есть хо­ роший козыр: его стиль. Говоря о каком- либо писателе, он гармонично сочетает разбираемое языком_.разбираемого. Это придает его критике художественность. И от этого, на общем тусклом фоне его «Очерков», некоторые, все-же, выделяются, светясь теплым, светлым огнем. Такими очерками на наш взгляд, являют­ ся «Гаршин и Чехов», «Художник-жизне­ люб» (о Куприне) и «Иван Шмелев». Последний очерк ценен и в том еще отношении, что о Шмелеве—писателе, без сомнения, талантливом и выдающимся, мы почти что не имеем хорошей критической оценки. Очерк Львова-Рогачевского, написанный тепло и искренне, пробел этот, отчасти, заполняет. Писательские характеристики, данные Львовым-Рогачевским, в общем, верны, за исключением Сергеева-Ценского. С тем, что «насыщенные красочностью образы С.—Ц. напоминают махровые нветы в теплице» и что «эту махровость вы чув­ ствуете в его поэтической прозе-музыкаль- ной, живописной, пластичной и благоухаю­ щей»—согласиться очень трудно. 'Гут'уж, очевидно, «дело вкуса». Книжный человек. Анна Радлова. Корабли. Вторая книга стихов. Алконост, Птб. 1920 г. Небольшой сборник (56 стр.) разделен на две части: „Вселенская весна" и „Новые соты". Анна Радлова попыталась отобразить революцию. Из нервных, иногда туманных строк можно уловить, что поэтесса чутко слушает революцию, приемлет ее: Я слушала, как поступыо железной Шла по земле вселенская весна Сумасшедшее сердце восстанет Старинную гонит печаль. Иначе не может быть: „старая земля, новый колос, старые слова, новый голос хлеб," любовь, кровь..",...„из плена шар­ манки, слезливых глаз и блудливых сердец вырвался голос Ромео, Гракха и Ганибала"... и: ...в России., окровавленной, победной или пленной Бьется трепетное сердце вселенной. Старые: „пестрой славы дом", „милыи дом любви" не влекут больше, когда перед глазами площадь, трибуна, стотысячный противник. Рвется голос, рвутся струны на лире да и не нужна она: Не нужен нам покой тысячелетий, Афинский мрамор, Дантовы слова; На площадях, политых кровью, дети Играют, и растет плакун-трава. Пожрало пламя книги, боль и радость Веселая гроза, кружись и пой! Из рук твоих мы пьем забвенья сладость, Безумный и единственный покой. Итак, поэтесса приняла революцию. Но революция не стала для нее чем то неот­ делимым. Сердце раскололось и хотя „неж­ ные слова медлительны и редки", но они есть: Есть тайные слова, рожденные в смятенья, Внимающие им не знают их значенья, Обломки черного большого корабля Случайно приютит холодная земля. Их „приютит холодная земля". Они остались отголосками [того, что прошло, они и сами холодны: ... отвернулся Ангел Песнопенья От соблазненных, многогрешных губ, Меня оставил средь домов и труб И в голубые отлетел селенья. — это заключительные строки сонета „Ан­ гел Песнопенья" из второй части книжки „Новые соты". Не скорбит ли поэтесса об Ангеле Песнопения? Может быть,- да, а, может быть,—нет: Крылом задела буря наши домы, Весна безудержная хороша, Но ярче легкой и сухой соломы Горит опустошенная душа. В процитированных строчках нельзя не уловить объективизма,, некоторого спокой­ ствия в передаче настроения. А, между тем, ведь это распутье; что воспевать: „опустошенную душу" или „безудержную весну?" Есть примиряющий выход—смерть. По­ этесса думает о ней, смерть снится ей незванной гостьей ночью, жмет холодными руками сердце, ластится большой и ручной птицей. Ручная птица, если захотеть,— прилетит, но тогда нельзя будет петь о „безудержной весне", а она так хороша. И поэтесса только думает о ней. Умру—буду думать о двух водоемах, Зеленых, глубоких, больших, знакомых, Где моя радость купалась и пела, Пока душа не разбила тела. Два водоема: прошлое и настоящее. В них одинаково купалась и пела радость. Но душа раздвоилась. И это предвозвещение смерти. ... сердце горестный „Титаник" новый В Атлантовых почиет глубинах, И корабли над ним плывут в оковах В бронях тяжелых и тяжелых снах. Вообще о книжке можно сказать, что она довольно ярка и содержательна. К минусам можно отнести излишнюю вычурность некоторых образов; Средь горящих, летящих зданий Черный воздух, как черная сталь... „Горящие здания"—образ не новый и не подновляется, если к нему прибавить