b000002359

Первым боем этой, уже легальной, армии был бой иод Гуковым. Корнилов провожая ее на бой сказал Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы !“ Этот завет до конца остался в силе, стал тра­ дицией добров. армии. Красная Гвардия со всех концов сжимала кольцо вокруг осиного гнезда. Каледин, чувствуя неизбежность падения Новочеркасска, застрелился— Корнилову нужно было спе­ шить. Он и решил уйти с Дона, он увел армию в глубь предкавказских степей в на­ дежде получить поддержку казаков кубанских и терских. Так начался поход Корнилова, который, по жестокости своей, превзошел все изве­ стные нам походы, „Все большевики, захваченные нами с оружием в' руках,— рассказы­ вает А. Суворин,— застреливались на месте— в одиночку, десятками, сотнями... Это была „война на истребление" (стр. 37). Около моста произошло прямое избиение большевиков; вода реки покраснела от крови падавших в нее трупов. Наши с высот били на выбор, как на стрельбище"... А виселицы... Сколько они возДвигнули на своем пути виселиц! „На площади хутора (Журавский хутор) перед станичным правлением был повешен помощник народного комиссара, захва­ ченный на выселках". Тут же Корнилов приказал выпороть несколько десятков фрон­ товиков и баб на сходе за их большевизм. В Иово-Дмитриевекой число заложников дошло до 50 человек. „Дела о них постепенно рассматривались корпусным судом, действовавшим в армии и о приговорах все население и армия узнавали время до времени без всяких оповеще­ ний; на площади перед станичным управлением армия, уходя, оставляла несколько вися­ щих безмолвных трупов"... (Стр, 81) Таково было „триумфальное шествие" смерти по западной части Северного Кавказа. Они шли среди врагов, они всюду встречали лишь угрюмые лица да плохо скрытые проклятия. „Я помню горящие злостно глаза молодого казака фронтовика, когда он вынужден был подчиниться прямому приказанию и дать лампу раненым... Хозяева не давали света, носили воды",.. Так было с первых шагов и чем глубже тем больше и тем острее ощущали они ненависть казаков и крестьян. Вечером радушно ' принимали их преимущественно в интеллигентных семьях, а утром „нить духовной связи рвалась, мы выступали опять одинокие среди пустоіі степи, опять в кольце врагов, следовавших за нами"— и понятно, даже самому захудалому интеллигенту трудно выбирать между корявым, грубым но свободолюбивым трудовым людом и средневековыми чингизханами, несущими с собой гнет, раззорение, виселицы. Но и другие встречи они видали: перейдя реку Лабу „мы потянулись по равнине среди хуторов... Населены были они „иногородними*, ярыми большевиками. Жителя их встречали раз'езды наши выстрелами, или просто оставляли хаты, уходя сами и уводя с собой крупную „худобу"—животину. Медленно брели мы между хуторами, задерживаясь и останавливаясь... а тем временем справа и слева сыпались и сыпались на нас гранаты и шрапнель. Мы шли точно в тесном кругу злых собак, остервенело лаявших и старав­ шихся рвануть зубом"... Стр. 59). Их было немного в этой армии добровольцев. Если не считать Родзянко, Н. Львова и еще с несколько десятков матерых контр-революционеров генералов от штатских, то под Екаіериндаром собралось не более 7-8 тысяч („3000 пехоты, 4000 конницы 8 трехдюймовых орудий*).