b000002359

Творчество великих писателей есть деятельность в высшей степени слож ­ ная; наряду с моментом эстетическим в нем есть момент этический. Э та тяга к вопросам нравственного порядка особенно сильна в нашей художественной литературе. Поэт—пророк; его ’призвание— «глаголом жечь сердца людей»; обличая злобу и порок, он возглаш ает «любви и правды чистые учения». «Русский писатель всегда хочет написать что-то вроде евангелия»— говорит один из русских писателей. «Мы живем в стране— говорит другой, где только писатель может быть глашатаем правды, беспристрастным судьею пороков своего народа и борцом з а его интересы. Только он может быть таким , и таким должен быть русский писатель». И русский писатель был таким . А первым, кто словом власть имеющего сказал о долге и праве писателя быть пророком, был Пушкин. . , Но право поэта быть пророком, утверждается чрез великий и трудный искус, состоящий в созидании поэтом в себе человеческой личности. «Писатель, говорил Гоголь, если он только одарен творческою силою со здавать собствен­ ные образы , воспитайся прежде, как человек и гражданин земли своей, а потом уже принимайся з а перо. Иначе все будет невпопад» (письмо к Жуков­ скому Ът 29 дек. 1847 г.). Ибо трудно помышлять об устроении души другого, когда собственная душа неустроена (письмо к Шевыреву, о т 6 окт. 1843 г.). В этой тяжелой и долгой работе самоанализа, самосуда и самостроения поэт располагает такими приемами и средствами, которые недоступны никому другому. Свои утверждения и отрицания, свои предположения и решения он поверяет, «переводя разумное сознание в чувство» (Л. Толстой: «Что т а ко е искусство»?). Идеи и принципы «воплощенные в плоть» образов, перестают быть чистыми понятиями и становятся людьми и фактами и, комбинируя их на разные лады, поэт наблюдает соответствующие результаты— так, как если бы пред ним была жизнь. „Каждая мысль, говорит Лев Толстой, выраженная сло­ вами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна, и без того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непо­ средственно словами нельзя, а можно только посредственно словами, описывая образы „действия, положения". Т ак создает поэт „действительность во втором экземпляре". В этой „иллюзии мира* естественно и неизбежно присутствует он сам и живо чувствует и радость достижений и тяготу ошибок. Оттого „дорога писаний" есть вместе и жизненный путь писателя. „Никак не в силах я писать мимо меня самого"— пишет Гоголь Языкову (от 14 июля 1844 г.), отвечая на его запрос: пишутся ли „Мертвые Души": „ а должен ожидать себя. Я иду вперед— идет и сочинение; я остановился, нейдет и- сочинение". Т ак и для Пушкина „Труд многолетний" над „Евгением Онегиным" был вместе с тем и трудом над самим собою: осознав и осудив в себе Онегина он стал Пушкиным. Теперь он может и должен сказа ть „правду, возвестить ко то ­ рую было его жизненной задачей и высоким поэтическим призванием". Где Онегины, там нет правды; но правда есть, где она? В безвестном Горюхине, в Белогорской крепости... ,,В последнее время, вспоминал Гоголь о Пушкине, набрался он (много русской жизни и говорил о всем т а к метко и умно, что хоть записывай всякое слово: оно стоило лучших его стихов; но еще замечательнее было то, что строилось внутри самой души его и готовилось осветить в нем еще больше ж и зн ь".. ,,Простое величие простых людей"— т а к выражает Гоголь сущность нового взгляда Пушкина на мир,—взгляда, которым определились и его личное миропонимание и его художническое мировосчув- ствование. „Много готовилось России добра в этом человеке"., говорит Гоголь.