b000002359

Ecce Homo. „В поэзии Пушкина есть небо; но им всегда проникнута земля". Белинский. Давно это сказано о Пушкине, но з а 70 лет слишком, протекшие со смерти Белинского, не бы.чо других слов, в которых т а к просто и верно, глубоко и ярко были бы выражены и существенное содержание и основной тон поэзии Пушкина. Не земля и небо в их особности, а земля и небо в их живой слиян- ности, к а к единое человеческое сознание, единый творческий порыв, единое разумение жизни. И земля-до краев, и небо-до вершин. И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И*дальней лозы прозябанье... Именно так: „все любить, все в самом себе вместить" (Полонский)— в этом гений Пушкина, и здесь его право на усвоенный ему еще Гоголем почетный титул „великого зодчего, воздвигающего огромное здание чисто русской поэзии*. „Страшные граниты положены в фундамент", а на нем —„стены и купол—во славу векам" (письмо к матери, окт. 1831 г.). И не столько право, а и самую возможность стать „родоначальником русского искусства" один из даровитейших учеников Пушкина— Гончаров видит в том, что в нем „кроются все семена и и за ч ат к и ". И разве не показательно для этой изумительной, „чудесной" все- объемлемости его гения, что именно к нему, Пушкину возводят начало и самый разум нашей поэзии, такие не похожие один на другого, как Тургенев и До­ стоевский, в своих знаменитых речах на открытии памятника Пушкину в Москве сказавшие, каждый по своему, что Пушкин— наш, русский, народный поэт. Своим, родным был Пушкин и тому „счастливцу" который „и з доступных миру наслаждений взять умел все, чем прекрасен удел" (Некрасов „ Тургеневу ), -—и тому несчастливцу, который начал эш афотом , жил в „мертвом доме", а когда вернулся к живым, „страдал душою", и чье творчество— „земный поклон страданию". И „музыкальный талан т" и „жестокий т ал ан т" сошлись у памят­ ника Пушкину, и торжественно, всенародно объявили, что он—учитель их. И как рано, удивительно рано, на этом земном, нашем, человеческом лике по эта засветилась, заиграла улыбка небес. Он—еще ребенок, ему всего только 14 лет, а „вещие зеницы" уже отверзлись, он видит жизнь, и, видя и ведая ее, благословляет и поет'. Первый взлет орленка, „Городок", и в нем удивительное начало и еще более удивительный конец. Э та „добренькая старушка" и это т „добрый сосед"—майор, ведь, э т о родители „капитанской дочки", первый и такой совершенный этюд с натуры, гениальное начало многолетних и многоду­ мных поисков поэта в направлений той „правды", найти и „возвестить