b000002298

ужасной внутренней заслонки, она подумала, что сойдет с ума. Она с отвращением прогнала т о г о , грубое, от­ вратительное, над чем - то все иронизирующее животное, бросилась сюда, бросилась назад, не смея войти, и сцо- ва пришла. — Простите меня . . . — низким дрожащим голосом сказала она. — Я . . . не виновата. .. Я не могла иначе, не могла, не могла .. Я не виновата, что я такая . . . Ка­ рамазова. .. Вы внесли в мою жизнь . . . столько. ., Но я все же не . могла. .. Вечерело. В открытые окна, как полагается, ли­ лась та отвратительная смесь звуков — шумы города, радио, разбитая рояль, рулады певички, автомобили, крики, трамваи, — которая способна свести с ума. Ее окровавленная душа кричала в эту грязную бездну мира отчаянное S. О. S . . . S . O . S . . . S . O. S . . . но никто не приходил, чтобы поднять ее. И вдруг где-то совсем близко, покрывая весь этот сумасшедший гвалт земли, раздались жуткие и строгие звуки дивной двенадцатой симфонии Брамса, которую она не так давно слышала с ним в концерте, когда он все старался скрыть, что он плачет. — Вы не можете не простить меня . . . — шептала она. — Нет, я не виновата__ Я не знаю, зачем вложен в нас этот . . . ужас. . . Вы все так в человеке понимае­ те, что не можете оттолкнуть меня ... А из окна лилась уже вторая часть симфонии, такая местами ласковая, так баюкающая все, все скорби земли, точно призывающая его, страшно молчащего, вспомнить его же заповеди о Доброте, Красоте и Радовании. И говорили эти чарующие песни без слов о том, как могла бы быть прекрасна жизнь . . . Но тут вмешалась с улицы шарманка, снова нагло затараторил верхний радио, схва­ тивший с вершины башни Эйфеля какую-то мерзость,