b000002298

ему жизнь и многое делала только потому, что ему это было неприятно. Иногда в сумерки, томимый тоской артиста, для которого жизнь закрыла все пути, он садился в своей комнатке — она служила и столовой — за пианино и сейчас же из клетки в клетку начиналась перекличка матери с дочерью: — Нет, наши буржуи удивительны! . . — рассказы­ вала Зина, разглядывая свою мордочку в ручное зер­ кало. — Представь себе: они не знают даже Декарта! И кто ? .. Наш директор! . . — Но что ты говоришь? — очень похоже изумлялась мать. — Но как же это можно?!. В его душе подымалась противная муть: о Декарте ни та. ни другая не имели ни малейшего представления. Он стискивал зубы, но его мелодии вяли и только раз­ дражали его. — А какой у нас вчера в конторе случай был . . . — продолжала дочь, подпудривая мордочку там и сям. — Директора вызывают из Лондона к телефону, а он сидит в дэбль- ю- си ! . . — шикарно, по английски выговорила она. , — В чем? — удивилась мать. — Н о ... в ватере ж е . ..— пряснила Зина, наводя порядок в золотистых кудрях, изготовленных в соседней парикмахерской. — Ну, и что же?— смеялась мать, гремя кастрюль­ ками. Он вдруг стукнул кулаком по клавишам и, весь блед­ ный, встал: — Да наденьте же вы намордники хоть на пол­ часа ! . . Ведь сил никаких н е т ... А потом весь сжимался, хмурый и несчастный. Музыка была ему доступна только тогда, когда обе