b000002298

своем бессилии и разложении „Юнкера", что все куда и деваться не знали от стыда и ужаса. Осоргин пыжился, жантильничал, литераторствовал у Милюкова, а когда, все еще надеясь на свои выступления, Андрей Иванович послал ему запрос о его биографии, тот ответил, что он за свою жизнь написал „больше 3000 газетных статей" португальский король хвастался своими лохмотьями, в которые он гордо драпировался, и его искусственно раз­ дутые книжки, от которых нестерпимо воняло литера­ турой, подтверждали, что тут разговаривать не о чем „ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда . . “ А о молодежи и говорить нечего: все, без единого исклю чения, это были какие-то надутые недоноски, которые считали себя королями португальскими уже решительно без всякого основания, только потому, что они умели держать в руках перо. Милюковский листок их старатель­ но поддерживал чрез того же Алданова, Осоргина и других, которым нужно было хвалить кукушку, чтобы она похвалила петуха... Смерть и безнадежность. Лучше обстояло в коренной России, где ворочал большими те мами Алексей Толстой, где удивительно живописал Пан телеймон Романов, но где было тоже не мало старой петербургской гнили, которая в бездарности своей все стремилась настоящую литературу подменить всяческий будто бы оригинальным кривлянием паяца. Да и для ко­ го говорить ? И зачем ? .. Встала в памяти неуютная фигура Горького — может быть, наиболее голого из всех голых царей. Вот о кои поговорить бы откровенно! Но — претило. Он никогда не считал его умным или очень уж талантливым и весь успех его в прежние времена он объяснял себе тем, что Горький случайно, но необыкновенно удачно попал в кильватерную борозду общественного мнения. Его нуд­ ное резонерство и постоянные усилия придумать