b000002298

Красоты", затихала: так трогательны и прекрасны были его гимны „Черной Звезде." А когда они были дома, он не знал, куда броситься от 'неиссякаемой бол­ товни их. В дочери просыпалось все больше то качество, ко­ торое французы зовут du chien. Она носила какие-то особенно бесстыдные платья, модная шляпочка была как - то особенно ухарски надета на одно ухо и на улице на встречных мужчин она глядела, как кокотка. Но особенно тяжелы ему были ее глаза: они бесстыдно говорили, что она уже знает все, что она готова на все и ждет только попутного ветра. Вокруг нее кружились собачьей свадьбой какие - то юноши, манеры которых приводили его в отчаяние. Эти оборванцы развязно здоровались с ним, громко говорили и без малейшего стеснения закуривали в тесной беженской квартирке свои вонючие папироски. Они бахвалились своим невеже­ ством и цинизмом. Ему иногда казалось, что они даже все будущее ставили как - то под угрозу, эти новые ван­ далы, ибо все завоевания человечества они, ничего не сделавшие и сделать неспособные, не ставили и в грош. Для них Толстой был „сукин сын и первый большевик**... И раз ночью Андрей Иванович видел ее в автомобиле с каким-то незнакомым ему мужчиной, смеющуюся и довольную. . . И раз вечером, когда он, спасаясь от гвалта и уду­ шья семейного очага, ушел посидеть на скамеечке на авеню, в сыром сумраке — в воздухе уже пахло осенью— среди какофонии города и дикой карусели огней его ухо уловило звук голоса Галочки. Он поднял голову: мимо него, его не замечая, проходили Галочка и Коля. Их головы были опущены и сдержаны голоса. Ему стало немножко больно. Они — этого он, понятно, не знал— случайно встретились на улице, оба очень чего-то