b000002298

того времени встречались часто милые вещицы, но боль­ шею частью стихи его оставляли впечатление незакон­ ченности и какой - то холодной пустоты. Вот его темный „Уголь", например: Могол Тимур принес малютке сыну Огнем горящий уголь и рубин. Он мудрый был: не к камню, не к рубину В восторге детском кинулся Имин. Могол сказал: кричи и знай, что пленка Уже легла на меркнущий огонь. Но Бог мудрей: он пожалел ребенка— Он сам подул на детскую ладонь ... Это, понятно, не только очень неуклюже, темно, но и безграмотно. А вот его „Судный День": В щит золотой, висящий у престола. Копьем ударит ангел Израил — И саранчей вдоль сумрачного дола Мы потечем из сумрачных могил. Щит загудет * и Ты восстанешь, Боже, И тень Твоя падет на судный дол: И будет твердь подобна красной коже, Повергнутой кожевником в рассол ... Все. Ничего больше. Точка. Бунинский холод и — пустота. Именно пустота. Если в Алданове борются Два начала и часто, к сожалению побеждает маленький и недалекий и ловкий Алданов А, то в Бунине мы стро­ гого Б не слышим совсем... Это человек без Б, т. е. силуэт на стене, мертвец... „Как -то раз в „Ясной Поляне" заговорили о стихах и Толстой обронил удивительное, истинно - толстовское замечание: „Стихи несомненно хороши для меня только тогда, когда их хочется петь .. . “ Пушкина поют почти всего. Его „Для берегов отчизны дальней" нельзя вслух читать: голос сам начинает невольно искать мелодию, хо­ чет петь. Его „Руслан" и „Онегин" — вещи литературно * Загудит ?