b000002298

телеграмму, при виде которой ее сердце забилось и за­ дрожали руки. Незаметно для себя она очутилась у себя на голубятне и, забыв снять пальто и шляпу, с остано­ вившимися глазами стала, ходя из угла в угол, переста­ влять без всякой нужды вещи. Телеграмма валялась на столе. Из столбняка ее вывел звонок: то был Коля. Он попробовал - было шутить, но, взглянув на ее взбудо­ раженное лицо, споткнулся: — Что с вами? Вам не хорошо? — Да. .. Н е т ... А что? — всполошилась она. — Впро­ чем, это пустяки. .. Но вот вас я, кажется, потревожила зря.. . — продолжала она, все перекладывая вещи. — Ка­ жется, пианино мне больше уже не понадобится... Да мне и заплатить вам нечем. . . — Это не важно.. . — улыбнулся он. — Пора отказать­ ся от буржуазных предрассудков. Могу я приступить?.. Надеюсь, ничего не сломано. — Все, все, все сломано! . . — вдруг сорвалась она.— Все, все, все... „Доброта, красота, радование. . . “ И се­ дой человек тешит себя такими погремушками, не видя, что нет вокруг ни красоты, ни доброты, ни каких-то там священных огней, а одни только мерзкие утробы. Большевики дураки и трусы: уж если рушить, так нужно было рушить так, чтобы камня на камне не осталось. Ничего мне не надо — извините, что зря побеспокоила вас... — Галочка, я непременно хочу знать, что с вами.. . — сказал он мягко, взяв ее за холодные руки. —Может быть, я смогу помочь вам... — Нет, не можете...— вырвала она у него руки.— Сегодня гибну я, а завтра погибнете вы с Лялькой. Каждое утро я бегу прежде всего к своему ящику: нет ли хоть какого-нибудь дрянненького ангажемента, я обиваю пороги у разных акул - импрессарио, но самое большое.