b000002296

если и воспротивишься имъ, — кто знаетъ, можетъ быть, и это противленіе твое есть дѣйствіе все тѣхъ же силъ, только проявившихся на мигъ въ тебѣ. Воля человѣка, конечно, свободна, но это — микроскопическая свобода, огра­ ниченная условіями мѣста, времени, той же наслѣдственностью. На морѣ реветъ ураганъ. Комаръ можетъ пищать, можетъ и не пищать, онъ свободенъ, но что зна­ читъ его пискъ въ ревѣ урагана? Пищать надо, насколько только хватаетъ силъ, надо, надо! . . Но, если кто пи­ щитъ слабо или совсѣмъ не пищитъ, отдаваясь безсильно порывамъ бури, — не суди! . . Побѣдителей не судятъ, — можетъ быть, но еще справедливѣе не судить побѣжденныхъ. . . Жи з н ь . Въ пустыняхъ есть странныя рѣки. Онѣ берутъ начало въ зеленыхъ лѣсистыхъ горахъ, благоухающихъ цвѣтами, и потихоньку убѣгаютъ вдаль, въ пески пустыни. И текутъ онѣ по этимъ пескамъ, голымъ и безплоднымъ, становясь все шире и шире, и вдругъ исчезаютъ: пески поглощаютъ ихъ безъ слѣда. Когда человѣчество стояло на порогѣ безбрежной жизни, на лугу, усѣянномъ цвѣтами иллюзій, свѣтлыхъ надеждъ, грезъ, выросшихъ на почвѣ дѣтской невин ности и чистоты, — къ нему подошелъ Сатана. Быстро поблекли при его прибли женіи цвѣты на лугу и опустили свои головки, роняя капельки росы: точно кто-то плакалъ о чемъ-то.. . И вмѣстѣ съ Сатаной, давшимъ ему факелъ Мысли, человѣ чество вступило въ безбрежную пустыню сомнѣній, тоски, безвѣрія, и вотъ послѣ долгаго-долгаго пути, усталое, измученное, оно вдругъ исчезаетъ въ безконечности времени и пространства. . . Лю ди . I. Въ нашемъ зоологическомъ саду былъ огромный старый слонъ. Онъ былъ при кованъ тяжелыми цѣпями къ полу и никогда ничего не видѣлъ долгіе и долгіе годы, кромѣ голыхъ, безобразныхъ стѣнъ этого неуютнаго кирпичнаго сарая. Иногда на него нападала тоска, онъ становился безпокоенъ, и его боялись, но тоска про ходила, и снова онъ дѣлался спокоенъ и навстрѣчу безчисленнымъ зѣвакамъ высоко поднималъ свой могучій хоботъ и широко раскрывалъ ротъ, украшенный парой огромныхъ клыковъ. Они, чему-то мерзко хихикая, кидали ему въ ротъ булки, и старый слонъ кланялся имъ, благодарилъ. И вотъ старикъ заболѣлъ и, промучившись столько, сколько нужно было непо нятной Судьбѣ, умеръ. . . И его вскрыли и въ желудкѣ его нашли гвозди, иголки, битое стекло, жестянки, — это все, забавляясь, прятали люди въ свои булки, за которыя онъ благодарилъ ихъ, кланяясь своей огромной, умной, старой головой. . . II. Въ Парижѣ кипѣла революція. Одинъ изъ членовъ трибунала, судившаго аристократовъ, Trinchard, послалъ своей подругѣ записку такого содержанія: