b000002288

И вот, прожив в Пшеницыне вместо дозволенных трех дней целую неделю, они едут не в Раменье, а в Рычково, к другому братцу: семь бед — один ответ. И там их закармливают до отвала и день, и два, и три, и Клиневна шушукается в уголке с бабами, и все выти- рает углои платка глаза, и все не пускают их доиой радушные хозяева. Но — всеиу на свете бывает конец: в один совсеи не прекрасный цень они подъезжают к крепким тесовым воротам богатого раменского дома. Клиневну встречают суровые взгляды и воркотня: ишь, таскается! И дядя Прокофий подозрительно осматривает и Пегашку, и кошевку со всех сторон, и ко всему при- дирается, и в его прежде беэмятежных глазах все более и более проступает новое,«бабушкино выражение... А ,,престолы“ следуют по отдыхающим деревням один эа другим. Празднование престола эаключается в том, что с утра обходят деревню пьяные попы, осипшими голосами, дико, вразнобой дерут молебны, снова и снова выпивают, а затем, когда совершенно пьяных батюшек увозят на погост обратно, начинают угощаться и выпи- вать мужики с наехавшими к ним со всех сторон гостя- ми. И такое понимание праздника до того въелось в народное соэнание, что, если кто встречал по дороге энакомого мужика и на его вопрос: „куды это ты, дядя Яфим, собрался?** тот весело кричал в ответ: ,,за празд- ииком", то это значило, что он ехал в кабак за вод- к о й ..■ В Раменье праздновали Казанску. После праздни- ка все долго „бились животами". Затем после белых, 64 тихих Филипповок наступило ядрено-морозное Рождество а за ним и шумный мясоед, когда по деревням кипели веселые сварьбы и тянулись по белым, сугробным полям вереницы пьяных поезжан,и топтались в пляске пьяной украсившиеся красными ленточками бабы, и вели свахи молодых в жаркую баню, и пировали опять и опять В праэдники Ваня смотрел на катание, на эти турниры витязей окшинских, ' мерз пред палатками „торговых1*, объедался всякой всячиной, а в будни ехал с кем - нибудь в белую и тихую пойму по сено. Они разваливали ду- шистый стог и навивали огромный воз, и мальчик востор- женно смотрел в белую, тихую пустыню, где о жизни говорили лишь перепутанные следы всякого зверья по снегу: там лоси глубокую борозду промяли, там заяц свои четверки отпечатал, там лиса протянула бисерный след свой или куропатки набродили узорно. .. И на од- ном из стогов сидел белый, мягкий, как вата, глазастый лунь, и было в этой неподвижной, необыкновенной птице что-то от сказки древлей, чарующей Бешеный мясоед бешеной масляницей завершился. Иногда в полдень уже звенели алмазные капели и, празднуя возвращение солнца, крестьяне ели круглые, как солнце, блины со сметаной и с маслом, и со свининой жареной, и со сметаной иороженой. .. В прощенное воскресенье детвора жгла посередь деревни огроиный костер и, прыгая вкруг огня, орала во всю головушку, и дерзкими стаями носилась по усадьбам, у одного хозяи- на разваливая поленницу, у другого спуская в овраг сани, у третьего ломая плетень. . Их караулили, за ними гонялись с кнутом, но ребята, помня, что сегодня веселью конец, казали преследователям своим языки, кривлялись и ничего не боялись. А заботливые хозяйки уже зажигали пред богами лампадки ... Потянулись унылые, тихие дни суровоГо поста, кото- 3—Мужики ** 65