b000002288

разом взобрался на старый орешник. Васька ревел от обиды и зпобы. „А Ванька был уже у самой тройчатки. Сорвав орехи и весь окончательно изодравшись, он спустился на землю. Васька бросился - было к нему, чтобы отнять орехи, но тот дал приятелю такого леща, что он отлетел и шлепнупся задом на траву. Ванька, ради безопасности, отошел от ревущего приятеля в сторонку, тсропливо очистил зарумянившиеся орехи от шелухи и — крак! „Во рту горькая пыль — гнилой! „Опять крак — опять гнилой 1 . . „И в последний раз — крак! Опять гнилой ! . „В руках скорлупа от гнилой тройчатки. в траве плачущий приятель, а впереди хорошая трепка от матери за погубленную рубаху. Он насупился. Да - а . . —тянуп Васька, хлюпая носом и вообра- жая, что его друг наслаждается ядреными, вкусными орехами —Да И репы тебе больше не дам, и колесок не д ам ... Ишь ты, какой гусь ! . . Обманщик ! . . „Ванька стоял угрюмый: да, жизнь не шутка ! . . “ Хлупнов подняп глаза на Ваню: на лице того стояла улыбка. Ну, все п о к а ...— сказал писатель.— Теперь говорите. . . Видите ли. голубчик...— сказал Ваня. — Я отнюдь не знаток и мое мнеИие решительно ничего не стоит. Но, как ваш читатель, е:ли хотите, я могу сказать вам, что первые два рассказа ваши. серы очень. тяжелы, необработаны и просто, если хотите, скучны. . . Хлупнов омрачился. — Но за то этот третий, — продолжал Ваня и снова на бледном лице его появилчсь улыбка удовольствия, ■— по-моему, настоящий бриллиантик и по форме, простой и милой, и по глубокому содержанию.. . Это вот прелестно ! . . Хлупнов, довольный, развел руками: — А я считал „Орехи" совсем пустяками.. . — сказал он. — А в тех двух.. ну, да все о д н о ... Ежели разрешите, я в следующий раз принесу вам еще кое-что и тогда вы, если понравится, поможете мне пристроить где-нибудь. А, может, и ошибки поправите: я грамоте-то знаю плоховато... Оживпенный, он стал рассказывать Ване о своих литературных работах, а Ваня смотрел ласково в это грубоватое лицо, на всю эту оборванную, бедную фигуру и думал: „Ведь вот он, живой протест против всех этих флюгеров, карамели, ,,пеформы“ и всяких других гнилых орехов ! . . Но вся беда в том, что он о д и н ! . . “ И от оборванной фигуры народного писателя повеяло на него какою-то тихою. трагическою жутью. .. Ваня напоил его чаем, дал ему наговориться, а когда тот ушел, он приписал в своей сегодняшней записи о народе: „Сказка о Жар-птице, которую рассказывали нам народники, как всякая сказка, в свое время для меня умерла. Я понял их ошибку и их — странный в своей ненужности — обман. Они выбирали немногих, лучших из народа и, показывая их нам, говорили: вот народ! Но как Лев Толстой есть исключение среди русской аристократии и ни в малейшей степени для иее не характерен, так не характерен для народа его Аким или Каратаев. Немного еще пожил я тут, но теперь при слове народ меня охватывает оторопь. Я чувствую под ногами какую - то страшную трясину, топь, которая