b000002288

что и взрослые, несмотря на всю их самоуверенность, далеко не все знают и что даже кучера далеко не так могущественны, как это ему сперва показалось. И еще строже стали его темные, спрашивающие глаза. А потом, дня через три, он проснулся утром, раскрыл глаэа и увидал около своей кроватки маму, которая, вся в черном, но румяная, сияющая, стерегла его пробужде- ние. Сразу в нем все осветилось, согрелось и с криком „мамочка!“ он бросился к ней, и она чуть не задушила его своими поцелуями. И от нее восхитительно пахло морозом. И папе — он тоже был весь в черном— он тоже был рад, но все же не так, как маме,’ потому что он хорошо чувствовал, что мама с ним вся, а папа не весь, а только кусочек, и что он для мамы все, ну, как шар, круглое, а для папы только ломтик чего - то боль- шого, вот как в апельсине. И опять с мамой в жизни стало полно, тепло и уверенно. И вечером, когда он лежал в кроватке, а около него темнела в кротком свете лампадки мама, он тихо спросил опять о том, что его эанимало: — Мамик, а как дедушка умер? Он уже спрашивал не „ ч т о т а к о е умер", а к а к — может быть, так будет им яснее. — Какой он теперь? — добавил он. — Спи, спи, м и л ы й ...— тихонько, успокоительно отозвалась мать. — Спи, золотко мое. . . — Мамочка, милая, с к а - а ж и ... — Ах, какой т ы ! .. Ну, как умер? Как все уми- р а ю т ...—затруднилась мать и Ваня отлично видел, что она затрудняется. — Ну, хворал сперва. потом стало ему хуже, хуже, а потом все кончилось. .. — Что все? Как кончилось? — Ах, какой т ы ! .. Ну, дышать п ер естал ... дви- гаться п ер естал ... Холодный весь сд елался ... И Дарья Пегасьевна с неудовольствием почувство- вала. что она, как Ваня, ничего не з н а е т .. . — И что же вы с ним сделали ? — Сперва в гробик его положили, а потом на кладбище, на Пантюки, его отн если ... Молчание — непонятно. жестко, страшно... — И он никогда больше не приедет к нам? — Нет, не приедет у ж ... Молчание... Очень страшно. И огромно, больше дома, больше сада, больше н е б а ... — Мам, а я умру? — Ой. да какой же ты нехороший мальчик! — вся затрепетала мать. — Спи, а то я уйду. попробовала она быть строгой. Ваня знал, что она часто лробовала это, но никогда у нее из этого ничего не выходило. — Хорошо, я буду с п а т ь .. . — сказал он. — Только скажи: я умру? — Все умирают. . . — печально дрогнула она голосом. — И что потом ? — А потом. . . потом идут все к Боженьке на н еб о ... Молчание Не страшно, но очень огромно и торже- ственно. И вспомнился огурец в парнике, взявшийся иэ ничего. — Спи, мой мальчик, с п и ... Он молчал. Посидев, она привстала и заглянула в постельку. Он спал. И. как всегда, залюбовалась она его личиком маленьким, умилительным и этим большим лобиком, и захотелось ей, как всегда, зацеловать его всего. Но она, сдерживая себя, только чуть прикоснулась к лобику его губами, перекрестила его и на цьіпочках вышла. . . А когда затворилась за ней дверь, он открыл глаза и стал смотреть на тихо сияюшую лампадочку и