b000002287

— Варька, слышь: я три рубля дам. . . — сказал Петька осторожно понижая голос.— Гляди, вот они. .. — А где ты их взял, паршивец? — А тебе что? Варьк, а ? — У отца украл. небось? . . Смотри, ск аж у .. — Больно боюсь!. Придешь? — Дурак! — Варьк, а ? Варька встала, взяла ведро с молоком и пошла. Петька, злой и липкий, неотступно следовал за ней. Стемнело. Николай Семенович ушел пешком к себе на погост. При свете поганой лампочки съели, как всегда, невкусный и неопрятный ужин: мерзкая бурда, вместо щей, тяжелый хлеб, каша подгоревшая с постным маслом и все это запили прокислым квасом. Едва убрались, как Терентий Иванович, воняя водкой и потом, полез к жене. — Да отвяжись ты, идол! — со стоном вырвалось у той. — Чорт окаянный, пра, чорт ! . . Что мне кажнюю неделю, что ли, родить - то тебе ?! . — Но, ты ! — рявкнултот. — Смотри у меня. с те р в а ! Ишь, взяла волю-то.. . Смотри! . — Жеребец окаянный ! Крепкая оплеуха влипла в лицо Стеши. Она запл ак ал а... Чрез минуту - две Петька, притворявшийся спящим, осторожно, затаив дыхание, приподнялся с своего логовиша и в щель в перегородке стал смотреть в родительскую спальню ... В грязные окна тупо и томительно смотрела черная, глухая н о ч ь ... На другой день после встречи с Аркадием Влапими- ровичем Иван Панин погнал в губернию. Забросив родное гнездо, Аркадий Владимирович считал для себя более приятным и выгодным служить в суде. Суд в то время считался на Руси, неизвестно почему, учреждением либеральным и как бы даже в пику правительству работающим. Судейские чиновники тем не менее тысячами гноили народ по осііюгам, тысячами гнали его в далекую Сибирь, на ужасную каторгу и исправно получали за это хорошее жалованье и щеголяли в форменных мундирах с золотыми пуговицами. Первое время и Аркадий Владимирович щеголял своим либерализмом и гордился своим делом, но потом, и скоро, он, ч е л о в е к совестливый и добрый. стал щеголять все меньше и меньше, стал помалкивать и — пить, немного. прилично. но пить. Его стриженная жена, читав- шая. лежа на диване. целые дни всякие книги и курившая, презрительно говорила, что он опустился и что она не понята. Но так как была она некрасива и от нее всегда воняло табаком, то понимать ее что- то никто не хотел. Другой брат его, меньший Константин, болтался в Москве студентом, носил длинные волссы, из которых всегда сыпалась перхоть, и печатал стишки, в которых нельзя было понять решительно ничего. Но Костя говорил, что в этом самая главная прелесть их и состоит. И. действительно, чем нелепее были его стихи, тем больше они производили шума. В иих Костя сравнивал себя с горящей безбрежностью, душу