b000002287

И все торопливо вскакивали, шатаясь, шли к руко- мойнику на мост умываться и — сразу же работа закип ал а ... И даже в праздники не давала тетуціка Авдотья пощады никому, ни старому, ни малому: точно так же на светку подымала она всех на моленье. До Борис - Глеба было восемь верст да и попу денег давай и потому и ездили Панины на погост только разве в самые большие праздники. И тетенька Авдотья сама зажигала лампадку перед богами, д ве -три тсненьких, подешевле, восковых свечечки и все, захватив каждый свой „подрушник“* и кожаную, пахучую „лестовку"**, становились на молитву, истово перевирали молитвы и сокрушенно вздыхали. Тетенька Авдотья молилась передом, но зорко следила за усердием других и, когда какая - нибудь молодая голова, припав к пестренькому „подрушнику“ , вдруг погружалась — хоть бы на минутку одну! — в сладкую дрему, тетенька Авдотья сейчас же встревала: — Кирюшка!.. Ты что, ободрало тя, спать сюда пришел, а ? . . Молись! Накачались вы на мою голову.. . Все молитесь! . . И снова истово шептала она перевранные молитвы: матушка Владычица... Флора и Лавра, богов скотьих. .. Микола милослквый . . Кипел дружной работой крепкий панииский дом. Но — Иван стал совсем другой, точно вот подменили его. И не раз, и не два с тайной тревогой останавли- вались на нем глаза тетеньки Авдотьи, когда он вдруг в самое горячее время останавливался н, наклонив * Небопьшой, кэ пестрых поскутков коврик, который кпааут перед собой на пол и которого при зенном поклоне касаются лбом. ** Четки. голову и играя пальцами в бороде, погружался в глу- бокую думу. „Нюжли старик сдавать уж стал ?“ — думала она с тревогой. И с тем большим ожесточением нападала она на других членов семьи, обличая их предполагаемую леность, грозя им всеми карами земными и небесными, начиная от грома и молнии и кончая сковородником И все гнали во всю головушку: и робкая, забитая Клиневна с ее мучительными грыжами, и тонкая, нежная Вера, загоревшая, а оттого еще более прелестная, и сосредоточенный в себе. молчаливый Кирюшка, и брюхатая, все еще околдованная Матрена, и всегда тихий и ровный Прокофий с своей миловидной, ухватистой, веселой Машей, и крепкий. как дубовый пень, гнусавый сквернослов Курна. Голодные, пыльные, измучен- ные этим знсем, они впереди всех врезывались в золотое, расцвеченное синими звезпами васильков душное море ржи; спины болели, глаза жгло, никакая вода не могла утолить смертной жажды, палившей нутро, но они шли впереди всех и на спинах их иногда проступала белым инеем из распаленного тела с о л ь ... А над деревней, над знойными полями этими точно какой -то невидимый, одинокий кузнечик играл: ц д он !.. ц д о н !.. ц д о н !.. Иван и в страдную пору гонял Буланчика в город не раз, то с Микитой, а то с Каскянкином: раз струменту Миките какого - то не хватило, а то за железом, то еще за ч е м ... И втихойолочку тетенька Авдотья заметила, что не только Иван, а и Микита ч то -то словно переменился И, в самом депе, он переменился. Он усердно ковал у себя под овином, но душа его была далеко. Раз, недавно, шел он в городе по Дворянской с чело- вечком одним нужным, Степкой Рыжим, молодым слесарем. У подъезда богатого особняка стояла под синей шелковой сетксй пара ворсных орловских рысаков.