b000002287

упростила кухню и самая обыкновенная кухарка варила для всех щи с говядиной, картошку жарила, капусты пластовой с постным маслом подавала в день постный, а запить — квасу. И все ели из общей миски, утирались общим утиральником и откровенно рыгали. И попрежнему над каждой копейкой баушка дрожала до последнего и Иван, уставший за долгую жизнь бороться с этим ее скопидомством и скупостыо, махнул на все рукой и старался ни во что не вмешиваться. Но иногда, когда баушка начинала очень уж прижимать всех, он в сердцах гремел на свою старуху. Но и она не больно уступала. — То им не гоже. другое им не гож е .. . — бокотала она. — Ишь, баре какие выискались, ободрало бы в а с ! . . И со стены большой и гулкой белой залы смотрела на этих чужаков красавица в раме овальной, с мечтатель- ной улыбкой нюхавшая розу алую. . . Всеми трубами своими золотыми гремела слава промышленника и добытчика удачного не только в Москве, но и по всей России, и, точно мушки ночные на огонь, валил народ на такие маяки. Со всех сторон, во все заставы, из лесов дремучих, с болот аыбучих, с полей необозримых наступала на богатую Москву кре- стьянская армия бесчисленная. В липовых лапотках, с подожком ореховым в руках, с котомочкой холщевой за спиной пахучего полушубка шли они, шли, шли и — тихо, незаметно, упорно гибли тысячами в страшных водоворо- тах города только для того, чтобы некоторые из них, очень немногие, заняли место на пиру московском толстотрапезном. Но с покинутыми пашнями дедовскими была в их душах крепкая связь - думка и даже павших на этом бескровном, но не менее от э-ого жестоком поле битвы старались уцелевшие непременно похоронить за своей заставой: владимирцы и мижегородцы клали своих покойничков за заставой Покровской, на восход солнца, калуцкие — за Калуцкой, смоляки — за Дорого- миловской, ярославцы — за Крестовской и т. д. Делали они это, главным образом, для удобства Господа Бога, чтоб не произошло нежелательной путаницы на Страшном Суде: когда по звуку грозной трубы подымутся на суд Божий живые и мертвые, то владимирцы окажутся с владимирцами, тверяки с тверяками, калужане с калужа- нами и т. д. и ангелам Господним будет, таким образом, легко разобраться в подробностях их прегрешений... Но до Страшного Суда было, повидимому, еще довольно далеко, а пока корень надо было запущать в жизни поглубже, окупироваться посурьезнее, нужно покрепче отгородиться от всех этих становых, урядников и чи- новников всяких да и от уцелевших местами господишек, которые, хоша и прогорели, а все из себя фон - баронов строют и всячески мужика теснят и заедаю т... И они шли, шли, шли со всех сторон, во все заставы, из лесов дремучих, с болот зыбучих, с полей необозримьіх, шли пешком, на подводах ехали с оказией, в накуренных до тошноты вагонах томились и, пьяненькие, в унывной песне выливали то, чем надсадно болела душа: Как за реченькой быстрой Становой елет пристав, — Ой. горюшко-горе, Гореванное горе . . . А за нии письмовооитель, Всем известньій грабитель, — Ой. горюшко-горе, Гореванное горе . . . Становоиу на ужин Поросеночек н уж ен . . . — Ой, горюшко-горе, Гореванное г о р е . . . И заливала эта сипа мужицкая, ядреная, устали незнающая, новые корпуса огромных фабрик и ночлежки