b000002182

2 2 ЗОЛОТЫЯ СЕРДЦА. на д в е р ь .— Я пошедъ, но, обернувшись, замѣтилъ, какъ маіоръ вдругъ почти сбѣ- жалъ съ крыльца къ мужикамъ и загово- рилъ съ самой нлачевной миной... — Голубчики! подождите! Усталъ я , ей- Богу, усталъ ... Повѣрите ли, во рту пере- сохло. Я только позавтракаю , рюмочку-дру- гую пропущу... А вы присядьте! Я вошелъ въ переднюю и услыхалъ за дверью голоса въ сосѣдней комнатѣ. Я при- слушался. — Блаженни алчущіе н жаждущіе прав- ды, яко тіи насытятся, истово выговаривая каждый слогъ и скандуя, читалъ кто-то старческимъ, шепелявымъ, но еще внят- нымъ голосомъ. — Акакимъ образомъ они, Кузьминишна, насытятся?—разслышалъ я голосъ маіорской дочери:—какъ ты думаешь, что по твоему должно разумѣть подъ словомъ „насытят- с я “ ? Будутъ блаженствовать? Д а?... — Умрутъ, Катюшенька. Умрутъ за ближ- нихъ. И Хрпстосъ Господь нашъ, Спаси- тель, душу свою положилъ за овцы, и всѣ, кто пскалъ правды ... Всѣ насытились. Сколько было подвпжниковъ, мучениковъ, рыцарей храбрыхъ и благородныхъ, воиновъ и проповѣдниковъ—всѣ леглн за братій и насытились... Мнѣ не хотѣлось прерывать разговора, но опасеніе быть обвиненнымъ въ подслу- шивапіп заставило меня взяться за ручку двери. Я вошелъ. Въ маленькой, уютной н замѣчательпо чистой гостиной съ блѣдно- голубыми обоями, по бокамъ стола, стояв- шаго въ простѣнкѣ между окнами, сидѣлп двѣ собесѣдницы: маіорская дочь и какая- то старушка, лицо которой я не успѣлъ еще разсмотрѣть. Катерина Егоровна (такъ ве- лпчали дочку маіора) сндѣла, наклонившись надъ шитьемъ; ея бѣлое, почти матовое, но съ здоровымъ румянцемъ лицо рѣзко выдѣ- лялось пзъ полупрозрачной тѣни на блѣд- но-зеленомъ фонѣ отъ листьевъ, которыми было сплошь застлано все окно. Старушка сидѣла противъ нея съ чулкомъ въ рукахъ и смотрѣла сквозь болыпія оловянныя очки, державшіяся на толстыхъ шиуркахъ, на раз- ложенную передъ нею книгу, Н а мой поклонъ Катерина Егоровна мед- ленно подняла голову и слегка кивнула ею въ то время, какъ по лицу ея пробѣжала какая-то тѣнь, а старушка, снимая очки п не вставая, нѣсколько разъ мотнула мнѣ сѣдою головой. — А маіоръ все у васъ воюетъ, все практикуетъ, по привычкѣ, старые военные пріемы,— проговорилъ я , чувствуя, что го- ворю пошлость и только думая о томъ, что надо же что-нибудь сказать. — Д а ... онъ иногда любитъ шутить,—- лѣниво отвѣтила К атя, очевидно, все еще не выходя пзъ подъ вліянія какой-то идеи, какихъ-то образовъ, которые овладѣли ея мыслью. Я не сталъ ей мѣшать болыпе раздѣлы- ваться съ ними, какъ она хочетъ, и вни- мательно сталъ вглядываться въ оригиналь- ную старушку, такъ поразившую меня своей философіей. Я смотрѣлъ въ ея сѣрые, без- цвѣтные, но еще бойкіе и выразительные глаза, на ея вытянувшійся длинный худой носъ, на выдавшійся совсѣмъ лопаточкой, которою можно было съ болыпимъ удоб- ствомъ замѣннть табакерку, насыпавъ на нее щепоть табаку, дрожащій нервно под- бородокъ, съ нѣсколькими длинными сѣды- мп волосами, на всю ея длинную, костля- вую фигурку—н вдругъ меня охватило ка- кое-то далекое, неопредѣленное воспоми- наніе. Чеп-то знакомый, дорогой образъ мелькнулъ р азъ , другой, третій въ моемъ воображеніи, и моментально передо мной пронеслось все мое дѣтство: знакомый об- разъ былъ уловленъ, весь, цѣликомъ, ясно, рельефно и опредѣленно. Да, это была Кузь- минпшна, это была моя „старая нянька“ (такъ звали ее въ отличіе отъ молодыхъ), пестунъ моихъ младенческихъ лѣ тъ , моего юнаго ума, воображенія и ф антазіи ... И она еще все жива! — Кузьмпнишна... няня, это — ты? — вскрикнулъ я , сіяя всѣмъ существомъ своимъ. Старушка вздрогнула, замигала усиленно губами и задергала подбородкомъ, потомъ н&скоро протерла слезившіеся глаза, затѣмъ опять замигала, всматриваясь въ меня. — Николушка! Т акъ , т а к ъ ... ты! Ну, устарѣла я ... Конченъ путь живота моего! — проговорила она строго. — Стали у тебя глаза ужь слабы, няня. На тебѣ чего взыскивать! а вотъ я и мо- лодъ— да тебя не узналъ. — Н ѣ тъ , нѣтъ, не говори, г л а з а т у т ъ н е прпчемъ. Сердце провѣщать перестало. Чутье пропало, сердце-вѣщунъ холодѣетъ. Охоло- дало... Пришелъ копецъ пути живота мо- его!—повторила она еще разъ . — Ужь это вѣрно; сердце охолодѣетъ если—умеръ тог- да человѣкъ, тогда ужь онъ не отъ жизни... На свѣтѣ жить безъ сердца нельзя, — про- должала она резонировать и потомъ вдругъ неремѣнила тонъ:—ну-ко-ся, ну-ко-ся! Ахъ, я глупая! Не признала! А , вѣдь, я его, Ка- тюшенька, до девятаго годочка выхаживала, до тѣхъ самыхъ поръ, какъ въ емназію увез- ли его. Да ты къ чему это больиой-то, род- ной мой?