b000002182

2 4(і НАДО ТОРОПИТЬСЯ. дидъ за нимъ, за каждымъ шагомъ въ его развитіи съ какимъ-то мучительвымъ том- леніемъ. Трудно сказать, кому было боль- нѣе и обиднѣе отъ каждаго неудовлетвори- тельнаго балла—отцу, или сыну. Отецъ почти никогда не наказывалъ Ёостю, но послѣдній въ тысячу разъ болыне всякаго наказанія боялся взгляда отца, этого не- вѣроятно мученическаго и страдальческаго взгляда, какъ будто съ него заживо сняли кожу.— „Эхъ, Константинъ!— бывало ска- жетъ отецъ такимъ невыноспмо-страдаль- ческимъ тономъ, что въ Костѣ неревер- нется вся душа:— неужели, братецъ, намъ всѣмъ такъ и суждено сгибнуть... Вѣдь, кажется, Богъ не обидѣлъ насъ ни умомъ, ни талантами, а ? ...“ И этого было доста- точно, чтобы въ Костѣ вызвать всю силу напряженія, которая въ немъ могла най- тись. Цѣлыя ночи пролеталп за латински- ми и греческими вокабулами; портились глаза, горбилась спина; преждевременная дряхлость сказывалась въ молодомъ орга- низмѣ ... Вотъ уже нриходили нослѣдніе годы гимназическаго ученья, еще нѣсколь- ко шаговъ и—Рубиконъ будетъ нерейденъ; тамъ, впереди, все же будетъ л е гч е ... И еще томительно - мучптельнѣе наблюдалъ молча за сыномъ отецъ, и лпхорадочно- торопливѣе напрягался сынъ. Костя умеръ въ концѣ осени. Легко во- образить, какое впечатлѣніе произвела его смерть на отца. Стоило только взглянуть на эту высокую, сухую фигуру, суровую и строгую, съ гладко выбритымъ подбородкомъ и ввалившимися, зеленоватагоцвѣта,щ еками, съ носѣдѣвшими за одну ночь волосамн,—фи- гуру, неподвижно стоявшую цѣлыми часами въ маленькой зальцѣ у гроба сына, чтобы понять, какую дѵшевную муку переживалъ Побѣдинскій. Всѣ три дня, пока шло „уби- ранье“ покойника, прощанье, похороны, поминки, Побѣдинскій ночти ничего ни съ кѣмъ не говорплъ. Когда кто-то изъ педа- гоговъ захотѣлъ пособолѣзновать и сказалъ ІІобѣдинскому, что Костя „надорвалсяк , что надо бы ему полегче относиться къ дѣлу, что, вѣдь, такъневозможно... — Что невозможно?— сурово перебилъ его Побѣдинскій. — Такъ надрываться... Надо легче отно- еиться къ жизни. — Легче-съ?... Аиозвольтевасъспросить, еслибъ мы не надрывались въ ш колѣ ,легче намъ было бы жить?... Я васъ спрашиваю: легче было бы намъ жить?... Нѣтъ, вы при нашихъ дѣтяхъ этого не говорите... — Но, вѣдь, вотъ какой р езультатъ ... — Пусть!— сурово проговорилъ Побѣдин- скій:—это лучш е... Не вывезло, ну, ч тож ь !.. Лучше смерть, чѣмъ прозябаніе... Для насъ иначе н ел ьзя ... Для насъ отдыхъ только впереди... II . Когда Костя лежалъ уже мертвый, сначала на постели, потомъ въ гробу на столѣ, по- томъ въ церкви, за нимъ, въ наивнощ недоумѣніи, уиорно, со страхомъ и любопыт- ствомъ, слѣднли два бойкихъ голубыхъ глаза. То была краснощ екая, съ густыми кудрямп, двѣнадцатилѣтняя сестренка его Н адя, про- званная „чемоданчикомъ“ самимъ Костей за ея изумительный апнетитъ. Когда Надя увн- дала рыдавшую мать и мрачное, смоченное слезами лицо отца, она игриво и неслышно, какъ кошка, просунула голову въ дверную щель въ комнату, гдѣ лежалъ на кровати трупъ Коети, и долго внимательно смотрѣла въ его сухое, зеленое лицо и спрашивала: что же это такое? Это и значитъ умеръ? Значитъ, онъ болыпе не будетъ сидѣть въ кабинетѣ за латинской грамматикой или заниматься съ нею по ариѳметпкѣ? Илионъ полежитъ такъ еще съ недѣлю, другую п потомъ встанетъ и, опять она будетъ видѣть его за тѣмъ же столомъ, сгорбленнаго, въ очкахъ, у лампы съ голубымъ абажуромъ, низко уткнувшаго свой носъ въ толстын лексиконъ? Да, конечно такъ , рѣшила она и убѣгала прыгать на улпцу. Но вотъ принесли гробъ. Костю нарядшш, положиля въ гробъ и поставпли среди залы на столъ. И онять, когда всѣ ушли, два быстрыхъ и внимательныхъ глаза сверкнулп въ дверной щели, потомъ высунулась кудря- вая головка, потомъ два несмѣлыхъ шага н Надя онять въ недоумѣніи всматривается въ новую незнакомую ей картину. Она уже нн- чего не думаетъ, она поражена и только спрашиваетъ: „ну, что же дальше будетъ?“ Потомъ пришли вдругъ разомъ всѣ това- рищи Кости, весь классъ, подняли на руки гробъ и унесли въ церковь, а оттуда такъ же нонесли на рукахъ на кладбнще. Особенно забавны былп ей двое, которые надѣли на головы крышку гроба, словно одну болыпую ш ляпу... И Надя все про- должала спрашивать себя: „что же дальше?“ Дальше,—Костю закидали землей и уѣхали... — Только-то?— Это былъ послѣдній просъ, который такъ и застылъ въ ея боль- шихъ глазахъ:— и болыне ужь Костя не будетъ учить свои латинскія вокабулы? Не будетъ сидѣть сгорбившись цѣлыя ночи за своимъ столомъ, у голубаго абажура лампы? И для этого только онъ сидѣлъ сгорбившись столько дией и ночей, дней и ночей?