b000002182

КОНЕЦЪ РУСАНОВА. 1 9 5 щими чарами: исчезла порывистая раздра- жительность, сердце билось въ тактъ съ прибоемъ волнъ о носъ парохода. лД огорѣла!“— подумалъ онъ, когда исчезъ сь горизонта послѣдиій отблескъ нотухшей зари,— и ему стало грустно, и въ его вос- цоминаніи нонеслись легкія, меланхоличе- скія тѣни знакомыхъ образовъ: вотъ юный Конрадъ мелькнулъ съ своими черными, задумчивыми глазами и кивалъ ему головой; за нимъ Аполлонъ, мрачный, желтый, съ своей ироническо-грустной и скорбной улыб- кой; Анна, вся окутанная въ бѣлое покры- ваю, теперь величаво-спокойная, съ тріум- фомъ побѣды въ большихъ черныхъ глазахъ —еъ маленькой дѣвочкой съ черными куд- рями, спдѣвшей на рукахъ матери и приль- нтвшей къ ея плечу... А вотъ худенькое, всепрозрачное, сухое существо, съ жпдкпми, подрѣзанными волосами, въ бѣломъ кру- жевномъ чепчикѣ, съ сурово-серьезнымъ и какъ будто сердитымъ выраженіемъ на исху- даломъ, истомленномъ лицѣ ... „Хорошо! Хорошо!... Не извиняйтесь... Л васъ пони- маю... Благодарю в а съ “ ,—шепчетъ она, не открывая блѣдныхъ, безкровныхъ губъ. Это -Клеопатра. Онъ именно такою видѣлъ ее наканунѣ ея смерти, въ сыроватомъ, гряз- невькомъ номеркѣ „К арса“ , на желѣзной кровати, скорчившейся, какъ больной ре- бенокъ, подъ несообразно-толстымъ байко- вымъ лномернымъ“ одѣяломъ. Еще раньше она ему какъ-то говорила: „Отчего это такъ хочется умереть тамъ, гдѣ родилась? А у меня такая была славная, теплая, болыпая, еухая дѣтская, съ тяжелыми драпри на окнахъ (этихъ противныхъ колесъ не было мышно вовсе и вотъ этого ужаснаго лязганья ВДдъ ихъ ударамп желѣзной рѣшетки надъ водоотводной трубой!). Я помню, мнѣ очень яравилась большая изразцовая, съ лѣпными Украшеніями, нечь и каминъ ... И надъ нимъ всегда стояли двѣ вазы съ свѣжими цвѣта- Это каждое утро мяѣ мама ставпла... Потомъ у меня была бонна—швейцарка, 'йленькая, но съ такпмъ большимъ, горба- Щмъ носомъ, ходившая всегда въ короткой обкѣ, изъ-подъ которой виднѣлись синіе чулки... И такая была веселая и болтливая СТаРуха!... Бывало, она каждый вечеръ, Уперевъ руки въ бокъ, скакала со мной по Ц*лымъ часамъ, а иапа и мама смотрѣли На насъ... Мнѣ такъ напоминали ее нѣко- ^РЫе фламандскіе ж а н р ы ...“ Но, однако, ^еопатра, умирая, была сурова. Она только казала: „Потрудетесь передать мнѣ мой ^Днкюль п ф лаконъ... Благодарю в асъ !“ А самой гѵбы были блѣдны и дрожалн. По- °нъ помнитъ, какъ его поразило ея 'Д°е, все высохшее тѣльце, безъ мышцъ, безъ крови, съ плоскою, к акъ доска, грудью, съ желтымъ, сморщеннымъ старческимъ ли- цомъ, когда толстый, жирный Катай, схва- тивъ ея тѣло въ охапку, сунѵлъ въ гробъ. „Полвѣка прожила барыня, а посмотрѣть не на что!“— сказалъ онъ съ замѣтнымъ до- садливымъ сожалѣніемъ къ такому вопіющему воплощенію человѣческаго безсплія. Потомъ онъ помнитъ, какъ „жиличку“ въ тоже утро поспѣшно „стащили“ на дроги, какъ тот- часъ же Катай принялся выкуривать уксу- сомъ изъ сыроватаго номерка даже самыи воздухъ, которымъ нѣкогда это существо дышало, торопясь замести всякій слѣдъ его. Потомъ двѣ заморенныя клячи „поволокли“ это миніатюрное тѣльце на расшатавшихся дрогахъ по грязнымъ улицамъ Москвы, почти одинокое... А когда любопытные спрашивали возницу о скромной покойницѣ, онъ лако- нично отвѣчалъ: Жиличка! жиличка изъ номеровъ!“—Потомъ Русановъ долго стоялъ около ея свѣжей могилы, увязая по колѣна въ мокрой отъ весенней распутицы глинѣ. Холодноватыи вѣтеръ раздражительно тре- палъ его волосы, мелкій дождь щекоталъ лицо, забирался подъ галстухъ. По небу быстро неслись, какъ дымъ, разорванныя облака, сквозь которыя иногда, на мгновеніе, проскальзывалъ солнечный лучъ. Дождь мел- кой пылью крутился около него, застилалъ все вокругъ туманной пеленой. Русановъ слѣдилъ, какъ свѣжій холмикъ на могилѣ расползался, таялъ , проваливался на его глазахъ. Еще нѣсколько часовъ, и отъ него не останется слѣда. Русановъ пошатнулся, жгучія рыданія душили его, и онъ помнитъ, что чуть не упалъ въ эту липкую глину на колѣна, передъ прахомъ этой жертвы суро- ваго процесса жизни. „Могилы, могилы"!—шепталъ Русановъ и смотрѣлъ въ безграничную даль нолупроз- рачныхъ сумерокъ весенней ночи, гдѣтоль- ко пзрѣдка сверкали отдаленные огоньки сторожевыхъ теплинъ. И ему казалось,ч то пароходъ торопливо уносилъ его въ без- граничный мракъ вѣчнаго покоя и забвенія. „Вѣдь, и тамъ, куда я ѣду, для меня тоже только однѣ могилы ... тамъ, на этой моей родинѣ ... Это вотъ уже они, мои род- ные луга. Пройдетъ еще два часа, и я буду „тамъ, гдѣ я рожденъ“ . Но къ кому я постучусь тамъ, въ родной деревнѣ? Кто приметъ меня, ктопуститъ только на одинъ ночлегъ? Съ кѣмъ осталась у меня тамъ хотя какая-нибудь связь? Знаю ли я хоть чье-нибудь имя? А мое? 0 , оно, вѣроятно, давно уже стерлось тамъ, какъ гербъ на истертой полушкѣ... Десять лѣтъ! Ужьесли десять лѣтъ н азад ъ ,—думалъ Русановъ, между тѣмъ какъ дрожь пробѣгала по его 13*