b000002182

БАРСКАЯ ДОЧЬ 113 канцелярію“ , И самъ пожелъ туда. Мы про- доіжали разговаривать еще съ его дочерью въ пріемной, которая не торопилась нригла- сать насъ въ гостиную, какъ кажется, очень заинтересованная просителемъ. Ходъ въ ванцелярію былъ черезъ пріемную. Скоро мимо насъ, вслѣдъ за слугой, прошелъ не- высокаго роста молодой человѣкъ, въ стран- нонъ, мѣшковатомъ сюртукѣ, застегнутомъ на всѣ пуговицы; болыпіе манжеты ужасно смѣшно выползалн изъ рукавовъ чуть не- до самыхъ ногтей. Было замѣтно, что онъ нарочно принарядидся и чуть ли не съ чу- жихъ ллечъ. Въ рукѣ у него былъ старый рдиндръ, который онъ не зналъ какъ дер- жать. Волосы были у него мокрые и спу- тавшіеся, вѣроятно, отъ скорой ходьбы. Онъ былъ очень смущенъ и неловокъ; по- чему-то раскланялся даже съ нами. И только одни глаза какъ-то лихорадочно горѣли и почти вовсе не выражали смущенія. Лидія тотчасъ пригласила моего отца въ гости- ную, а мнѣ шепнула, чтобы я шла за неи. Мы почти бѣгомъ пустились по корридо- рамъ и подоіпли къ канцеляріи со стороны другой боковой двери, и здѣсь въ неболь- шую щель стали наблюдать, что дѣлалось за дверью. Разслышать и понять мы съумѣли немного, т. е. ночти ничего. Слышали, что молодой человѣкъ за кого-то просилъ, за какого-то „парня“ , какъ онъ говорилъ; слы- шали, что онъ, кажется, нарочно очень часто повторялъ „ватпе сіятельство", дер- жалъ себя очень униженно, какъ слуга (намъ тогда такъ казалось), но, въ то же время, вся его рѣчь была книжная, пона- Дались французскія и даже изысканныя вы- раженія. Князь н а всѣ его слова что-то бурчалъ, отрицательно кивалъ головой, по- ладалъ плечами. Но глаза молодаго чело- вѣка разгоралнсь все болыие, все станови- лись лихорадочнѣе. На щ екахъ все ярче загоралась кровь. яОнъ хорошъ!" шепнула №ѣ Лидія. Какъ вдругъ молодой проситель вскрикнулъ, сорвавшись съ кресла: яваше сіятельство, вѣдь, кро в ь ... человѣческая кР°вь... Положимъ, онъ — парія, ничто- ®ество, отребье, но, вѣдь, онъ человѣкъ... ^Дь, вы поймите, изъ какихъ наивныхъ п°бужденій...“ Князь еще не успѣлъ отвѣтить, какъ мо- рдой человѣкъ упалъ ему въ ноги: „ваше ^ятельство!... Онъ мнѣ чужой... Мнѣ онъ— е Р^вно... А за кровь человѣческую ... за Ровь. Вы можете сдѣлать, должны!“ йнязь вскочилъ въ испугѣ и изумленіи. перепугалпсь. Князь сталъ его угова- 5 Вать и успокоивать, и, наконецъ, должно кое-какъ выпроводилъ. ы съ Лидой уже сидѣли въ гостиной и таинственно переговаривались глазами, ожидая, когда войдетъ князь. Князь вошелъ все еще съ непритворнымъ изумленіемъ на лицѣ, хотя и не забылъ взять подъ мышку шпица. Помахивая дру- гой рукой съ табакеркой, онъ говорилъ: — Признаюсь!... Не встрѣчалъ!... Я даже, знаете, сначала побаивался... Я думалъ онъ изъ этихъ, р азны хъ ... Даже велѣлъ слугѣ остаться у д в ер ей ... И вдругъ, представьте, образованный молодой человѣкъ, дѣльный, умный,— и вдругъ въ ноги, какъ мужякъ!... Признаюсь... Не в с трѣч алъ !... Въ ноги— и плачетъ, весь тр яс е т с я !... — Что же такое съ нимъ? — Да ничего-съ, ничего-съ съ ннмъ са- мимъ не дѣл али !... Совсѣмъ за посторон- няго человѣка, за негодяя— парня, котораго надняхъ приговорпли къ разстрѣлу за под- жоги... И князь разсказалъ какую-то исторію, которую я теперь забыла уже, вѣроятно, потому, что плохо поняла ее тогда. Но мы съ Лидой долго разсказывали другимъ под- ругамъ про молодаго просителя. Такъ или иначе, онъ насъ поразилъ тогда. И вотъ онъ-то мнѣ вдругъ припомнился, тогда, послѣ исторіи со етаричкомъ Кар- помъ. Я поѣхала въ Москву. „Зачѣмъ?“— спра- шивала я себя всю дорогу,— и въ волненіи тверднла одно: „я скажу, какъ живутъ люди... Вотъ этотъ старикъ К а р п ъ ... Всѣ онп ... я . .. мой сынъ ... И зачѣмъ эта про- пасть?“ ... Такъ повторяла я , тщетно ста- раясь самой себѣ уяснить собственные от- вѣты. Опредѣленно я знала одно: что я ѣду и что я должна ѣхать. И я чувствовала, что была бодрѣе, сильнѣе, что меня уже не давила никакая гнетущая, неопредѣлен- ная тяжесть. Япваря 2 0 . Въ Москвѣ я, прежде всего, расчитывала на одну старушку, бѣдную польскую дво- рянку, бывшую болыпой пріятельницей съ моей матерью . Эта старушка была предоб- рая и пречестная женщина. Болѣе десяти лѣтъ, какъ она овдовѣла и лишилась сво- ихъ молодыхъ сыновей. Съ тѣхъ поръ она стала замкнутой, тихой и вся ушла въ свой внутренній міръ. Жила она одна, варила себѣ сама кофе и кушанье; перечптывала со слезами н а глазахъ „великаго Адама“ (Мицкевича), и тихо, укромно, плакала по вечерамъ. Она не любила ходить къ своимъ знатнымъ знакомымъ, не запскиваяа, не сп іетнич ала. И только иногда, отъ скуки, вышивала коврики и дарила ихъ какой-ни- будь вертушкѣ-барышнѣ или старой княгинѣ. 8