b000002181

2 3 2 УСТОИ. ЧАСТЬ I. ДѢДОВСКОЕ ГНѢЗДО. — Ишь ты, ишь ты!—сказала она, входя скіе люди", жили общинными инстинктами, въ избу Вонифатія, ударила по поламъ ру- какъ и близкіе къ нимъ дергачевцы. Во­ ками и пристально посмотрѣла въ лицо пле- нятно, что появленіе среди нихъ Петра съ мянника. Затѣмъ она сѣла и долго, съ ка- такъ рѣзко заявляемымъ все больше и боль- кою-то особенною, не то грустною, не то ше стремленіемъ обособиться отъ общей ироническою улыбкой, качала головой. жизни не могло не возбудить въ нихъ ка- — Искушайте за компанію,—предложилъ кого-то безсознательнаго недовольства, а Петръ свою чашку. впослѣдствіи и неопредѣленнаго страха пе- — Кушай, батюшка! спасибо за угоще- редъ какою-то „бѣдой". н іе... А я было тебя вотъ пришла звать со Весь этотъ день Петръ не выходилъ, всѣми сообща попить. Завтракать наша-то вплоть до вечера, изъ избы. Сначала онъ деревня собралась... А ты, вишь, особняч- разобралъ свой гардеробъ, неречистилъ оде- комъ все, все особнячкомъ!—замѣтила Уль- жу; самолично провѣтрилъ ее, развѣсивъ яна Мосевна. на возжахъ на задахъ избы, затѣмъ развѣ- — По-столичному. Такъ-то оно лучше: силъ въ клѣти. Только къ вечеру, когда ни ты ни къ кому въ душу не лѣзешь, ни бабы, дѣвушки и мужики выселка, по обык- въ твое расположеніе никто носу не суетъ, новенію, собрались у качелей, Петръ на- — Особнячкомъ, особнячкомъ,—вмѣсто дѣлъ армякъ (похуже который), фуражку, отвѣта, задумчиво проговорила Ульяна Мо- шарфъ на шею и, засунувъ руки въ кар- севпа и вышла. маны, сѣлъ одинъ на завальню отцовской Она начинала огорчаться такимъ обособ- избы. Такъ какъ Вонифатій былъ занятъ на леніемъ Петра. Вначалѣ она принимала мельницѣ, а Ульяна Мосевна уѣхала по своеобразныя выходки Петра не больше, „бабьимъ дѣламъ" въ Дергачи, то къ Петру какъ за ребячество, и относилась къ нимъ, никто и не подходилъ. Повидимому, это какъ ворчливая нянька. Но чѣмъ больше его ни мало не смущало. Онъ слегка по- она вглядывалась въ отношенія Петра къ стукивалъ по землѣ своими вычищенными обитателямъ выселка, тѣмъ суровѣе смот- на-свѣтло сапогами и смотрѣлъ вглубь рѣла на то „новое", что наложила столица постепенно охватываемой сумеречною мглой на душу Петра, тѣмъ молчаливо-степеннѣе рощи. стали ея разговоры съ Вонифатіемъ и Пе- А когда вернулся отецъ, онъ опять во- тромъ. шелъ вмѣстѣ съ нимъ въ избу. Сидѣвшіе — Что-жь родитель - то съ сыномъ не у качелей могли видѣть, какъ, при зажжен- жалуютъ въ нашу компанію?— спросилъ ной свѣчѣ, ловко щелкалъ на толстыхъ Вахромей, когда Ульяна молча стала разли- конторскихъ щетахъ Петръ, разсматривая, вать чай въ своей кельѣ. въ то же время, какія-то бумаги, которыя • — Свой пьютъ. подалъ ему отецъ, вынувъ ихъ изъ тряпицы, — Московскій, значитъ? завернутыми въ которой лежали онѣ въ Ульяна не отвѣчала. Ее очень огорчало углу божницы. Долго засматривали бабы въ это странное, повидимому, безпричинное окно Вонифатьевой избы, а Петръ все еще нарушеніе обычнаго благодушія, которое, продолжалъ считать, что-то обстоятельно такъ давно ничѣмъ не затуманиваясь, ца- доказывая отцу. Вонифатій слушалъ и толь- рило на ея „общихъ" чаяхъ и обѣдахъ, ко время отъ времени теръ рукой бороду, Ничто не можетъ принести большаго огор- да снималъ со свѣчи нагаръ, ченія домовитой, хозяйной женщинѣ. Наконецъ, и бабамъ надоѣло смотрѣть Молчали и всѣ. Только слышалось уси- въ окна, и они ушли спать. Только Вахро- ленное всхлебываніе горячаго чая съ блю- мей долго еще сидѣлъ у качели и, покури- дечекъ. вая трубку за трубкой, время отъ времени Деревенскій человѣкъ привыкъ жить от- взглядывалъ на освѣщенныя окна Вони- крыто. Большая часть его жизни проходитъ фатьевой избы. „на міру", на улицѣ, на глазахъ у всѣхъ. Но вдругъ онъ поднялся, высыпалъ на Даже самые интимные моменты своей жизни ладонь золу изъ трубки и, набивая ее свѣ- онъ не умѣетъ скрыть отъ улицы: какъ, жимъ табакомъ, быстро пошелъ къ брату, что и сколько онъ работаетъ, какъ, что и Вахромей широко растворилъ дверь и во- сколько онъ ѣстъ, какъ и кого онъ любитъ, шелъ. Петръ вспыхнулъ при такой неожи- какъ воспитываетъ дѣтей, каковы отноше- данности, по лицу у него пробѣжало не­ нія въ его семьѣ,—всѣ это извѣстно „міру", пріятное выраженіе, но онъ ничего не ска- „улицѣ" до мельчайшихъ подробностей, залъ. Вонифатій же Мосеичъ почему-то точно такъ же, какъ извѣстно и то, кого смѣшался, словно его накрыли съ полич- онъ ненавидитъ. нымъ. Онъ разсѣянно сталъ было собирать Обитатели Волчьяго поселка были „мір- со стола бумаги, но Петръ сложилъ ихъ и