b000002180

— Акулина! А кулин а!— кричат и мать и отец через сени в кухню. — О, чтоб вас! — чудится мне, как сердито ворчит кривая Акулина, сползая нехотя с теплой печи,-— Экая жизнь каторжная! Господи! Пресвятые угодники! Ни ча- сочку-то днем спокою не видишь, да и в темную ночь глаз не сомкнешь... Убегу вот, ей-богу, убегу на прорубь, да туда и махону... Один конец!.. — А кулин а!— раздается опять.— Д а ты оглохла, что ли? — Иду... О, чтоб вас!.. — Д а ты что, забыла, к чему ты приставлена? А ?.. Забыла? — нервно вскрикивает мать.— Ты зачем жи­ вешь? Н а печи лежать день и ночь?.. А я здесь мучайся... Есть ли в тебе бог-то? — Во мне-то есть,— грубит рассерженная Акулина, хватая из кроватки ребенка и перебрасывая его с руки на руку, как мяч.— Ну, нишкни, нишкни!.. А вот в вас-то есть ли,— продолжает она,— есть ли бог-то? Я вам тоже не на каторгу далась... Думаешь, деньги заплатили в кон­ то веки, так и со свету сжить готовы... У нас большие гос­ пода были, да и то такой каторги от них не видала... А вы еще не бог весть какие господа... — А х ты, неблагодарная!.. Д а как ты смеешь так го­ ворить? Вон с глаз моих, вон, неблагодарная!.. Ее же вы­ купили, из-за нее же в долг вошли... триста рублей как одну копейку внесли... Вон, вон, чтобы глаза мои тебя не видали! — еще раздраженнее кричит мать, выхватывая из рук Акулины ребенка и снова кладя его в люльку.— Вон, вон, голубушка! Нет, после таких слов... Осмелилась ты сказать!.. Вон, вон! Чтобы сейчас же ноги твоей здесь не было... И раздраженная мать толкает ее в спину за дверь, через сени, в кухню. — Бог с вами, Ивановна, бог с вами, коли моих з а ­ слуг не считаете... Воздай вам господь! И я слышу, как Акулина начинает горько всхлипы­ вать. — Вон, вон! И знать ничего не хочу !— продолжает кричать мать, выбрасывая за порог дырявую, вытертую шубенку Акулины и какие-то мешки. Матушка выталки­ 205