b000002179

дело будет наше, будет притом вполне для нас ясно и определенно, ни за что не решимся пойти за него. У нас тотчас ж е начинается гамлетовщина, анализ, расчет. Так вот я и думаю, что и со мной будет в конце концов то же: за свое дело, реальное, я жизнью не пожертво­ вал, а за романтическую идею, пожалуй, умру... — Полноте, что вы! — Конечно, это — предположение... мое личное пред­ положение, но все же... . Петр Петрович замолчал и задумался. Меня пора­ зила его речь; он говорил теперь не так, как прежде; в его словах уже и следа не было добродушной ядови­ тости и раздражения: напротив, в ней звучали тоскли­ вые, тихие, грустные ноты, какие издает постепенно ослабевающая струна. — Вот что еще: не говорите пока ничего жене. Я лучше сам постепенно приготовлю... Он опять помолчал. — И вот еще что: у меня есть один воспитанник... там, в Москве, в техническом училище он... Он из кре­ стьян, мальчиком я его взял. Вы его не знаете... Так вот он приедет скоро. Я ему оставлю кое-какие, делиш ­ ки: артель эту, ну, и другое. Я обо всем ему писал по­ дробно... Так вот он приедет... Ну, конечно, юноша. Будет спрашивать обо мне... Ну, за жену я ручаюсь... А так как после жены знаете более или менее мою «историю» только вы, да еще одна личность... так я просил бы вас... Петр Петрович остановился и замолчал, как бы ища подходящего выражения. Но он не нашел его. Он вдруг подошел ко мне и, крепко пожимая мои руки в своих, сказал: «Вы понимаете, что я хочу, чтобы сказали ему... Молодость и вера... Главное — вера... Вот что хотел я, чтобы сберег этот юноша! Петр Петрович сел и закрыл руками лицо. — Впереди меня — тьма, нерассветная тьма, — про­ должал он, не отнимая рук, — кругом и сзади — по­ верженные идолы и потухшие алтари... Я ничего не вижу, не ощущаю, кроме неуловимо быстро сменяющих одна другую стихийных метаморфоз, из которых послед­ няя уничтожает созданное первою. Сжигается то, чему поклонялись, и снова поклоняются тому, что сожигали... Вот каков результат двадцатилетнего опыта. Посмо­ 822