b000002179

и нес, тщательно рассматривая, какую-то бумагу. Не доходя до меня, он спрятал ее за пазуху. — Доброго здоровья! — сказал он, подходя ко мне и снимая шляпу. — Вот и ведрышко господь дает. Слава те, господи! Теперь как-никак управимся. А то беда, хлеб весь, того гляди, погноили бы. И ты, чать, поди, рад солнышку-то? Болеешь ведь? — Д а, рад. — Что ж у Ивана Терентьича не лечишься? — У меня есть лекарь там, в столице, свой... — Так, так... У вас свои лекаря. Иван Терентьич точно, по нашим, по мужицким, болезням больше, дол ­ жно полагать? — Нет, все одно: и он по всяким. — Ну, где уж! Это, братец, кто что изобрал. Я од- нова вот в городе к лекарю затесался с дурьих глаз, а он на меня как крикнет: «Разве ты не знаешь, что я барынь лечу только!» Нет, это — кто к чему. Тоже ведь с нашим братом не всякому валандаться повадно. От нас барышей-то немного. Это уж кто разве из приятель­ ства, — резонировал мой собеседник, а между тем по­ тихоньку вынимал из-за пазухи бумажку. — Ну-ко, вот посмотри, — сказал он тихонько, всовывая мне бумажку в руку, и отвернулся от меня вполоборота, как бы от­ страняя себя от всякого соучастия в дальнейшем ходе дела. — Что ж е это? Письмо? — Письмо... Ребятам своим посылаю... в Москву. В Москве они у меня на заработках... В плотничьей ар ­ тели, — говорил он, изредка оборачивая лицо ко мне. — Так прочесть тебе? — Д а. Проверку нужно сделать. Потому самый этот писец-то баловаться стал. — К ак баловаться? Он из каких? — И з наших, из крестьян... бобыль. Что насчет письма — золотой был человек, а теперь только смотри за ним в оба... И збаловался, да и шабаш! Пить, что ли, стал много: балует — да и конец! — Как ж е он балует? — А так вот: ты ему говоришь одно, а он тебе на­ пишет что ни то непотребное... Намедничка что ведь придумал: пишет вот такж е от одного мужичка. Мужи­ чок говорит: «Пиши: у матки твоей зубы болят», а он 816 \