b000002179

обещалась, слышь ты, в Семенки сходить посправить- ся? — обратилась она к Кате. — Д а. — Так ты уж, касатка, завтра пришли ее сюда. Старушки с поклонами проводили нас до ворот. Наступила уже ночь. На небе загорелись звезды. Воздух становился влажен. С реки подымался холодный пар. Н а лугу за деревней было тихо, и только слыша­ лись изредка те особенные звуки, которые присущи рус­ ской ночи: кое-где крякает утка, полуночник прошумит крыльями; откуда-то доносится мерный шум падающей воды; слышится тяжелое отфыркивание и звон цепей стреноженной лошади. Вдали, по дороге, скрипит обоз. Где-то скрипнула запоздалая калитка. Мы шли скоро, перебрасываясь незначительными фразами. Не доходя до перекрестка, от которого шла влево дорога к полу- барскому выселку, а вправо— в деревню, где жил я, Катя неожиданно спросила меня: — А что вы думаете относительно философии этих простых русских баб? — Это о том, что нужно уметь умирать и отрешаться? — Д а. — Я думаю, что эта философия специально выра­ ботана ими для себя, так как носителями ее бывают только они. — Вы думаете? Я не отвечал. Мы подошли к перекрестку; Катя пожала мне, молча, руку, и мы расстались. Вскоре после этого, как-то ранним утром, я напра­ вился из своей деревни к полубарскому выселку, спеша застать у Кузьминишны парное молоко. Я обыкновенно входил не с улицы выселка и не через переднюю калит­ ку, чтобы никого не тревожить, но прямо пробирался задами, через огород и сад, к заветной ели и здесь ожидал в прохладной утренней тени Кузьминишну. Я шел не спеша. Утро было особенно хорошо. Солнце еще стояло низко, и его косые лучи, казалось, скользили по верхушкам деревьев и кустов. Воздух был свеж и редок; едва ощутительное дуновение ветра при­ носило откуда-то запах липового цвета. Вблизи чири­ кали малиновки, перелетая по кустам впереди меня. 754