b000002179

лицо своими несколько ослепшими, мутными глазами. П авла собиралась меня угощать. — Ну, ну, — приговаривала Секлетея к каждому моему рассказу о моем житье, о судьбе моих родных и часто крестилась. Скоро П авла поставила на стол ватрушку и стакан молока. — Покушай-ка, Миколаич, покушай нашего угоще- ньица, не побрезгуй, — пригласила она и села по дру­ гую сторону стола. Я стал в свою очередь расспрашивать их, и они передали мне все, что рассказал я раньше. Говорила больше П авла, как-то тягуче и нараспев, перемешивая свою речь церковно-славянскими оборотами. Р ассказы ­ вала она долго. Секлетея только изредка вставляла слово, а больше вздыхала и не переставала смотреть на меня. — Как ж е вырешили? — спросил я. — А такое нашерешенье; всесдать на мир и отре­ шиться... Будет уж, Миколаич, пожили для миру... — И уйти? — И уйти. — Куда же? — Нигде путь не заказан тому, кто отрешился, — сказала Павла. — И это не тяжело вам, тридцать лет проживши здесь? — Возьми крест свой, сказано... Чем тяжелее, тем и богоугоднее. В том-то, милушка, и сила, что умей от куска, от жилища, от живота отрешиться, и будет вера твоя велика. А без этого — все тлен и слабость... Посмо­ три теперь на наш мир: где в нем сила, где крепость? Нету той силы... А отчего? Оттого, что разучился человек отрешаться. Умирать человек не умеет. А ежели я умереть умею, ежели отрешиться осилю себя, то кого убоюся? Кто против сердца заставит меня что сотво­ рить? Нету той силы, вот что я тебе скажу... Так-то! А в ком теперь это есть? Ни в ком нету: все ради греш­ ные и слабые плоти живет... Долго говорила на эту тему Павла, говорила глу­ боко убежденным словом. Секлетея крестилась при всяком тексте, который Павла вставляла в свою речь. Вдруг в середине ее речи раздался сзади меня вздох и 752